Румынский рассказ - Эуджен Барбу

сидит в углу, спиной стенку подпер. Не оказалось рядом того дружка из райисполкома, некому под защиту его взять. Как высказали все свое мнение, он опять за старую песню: уйду, мол, увольняйте, раз не гожусь. — Очень даже годишься, возразили ему люди. Только ты к народу прислушивайся. Не отрывайся от него, от народа-то, не высокомерничай. Народ-то сразу понял, что этот из райкома никого в обиду не даст, всех подбадривает: говорите смелее, рассказывайте, как есть. Все и осмелели. А Шерегей только головой крутит, а то вскочит да орать: неправда, это голос реакции!

Начали собрание сразу после обеда и тянулось оно до полуночи. Тут уж Шерегей видно и сам позабыл как собирался в отставку, признал, под конец, что ошибался. Объяснил, тот не ошибается, кто не работает. А потом опять свое: не верю, что можно наше село радиофицировать, никто не захочет за это радио платить, скупердяи все.

На другой день, когда желающих стали на радио записывать, восемьдесят записалось. И твоя маманя тоже. Платить нужно сорок лей. Маманя сказала, на старости лет будет и у меня в доме хоть малая радость.

На днях побелили Дом культуры, полы вымыли, Шандор Гаал оконные рамы сделал.

Устроили вечер с докладом. В первый раз не очень здорово получилось, сельский глашатай, дядя Матюш, очень уж нескладно объявлял по деревне: — Доводится-до-сведения-всех! Сегодня-вечером-будут-обрабатывать-мести-цизм. Лайош Киш спрашивает свою жену, которая стояла у тына и слушала, что там кричит глашатай: — Эй, баба, узнай у него, чего еще мести собираются? А ей откуда знать. Будут чего-то отрабатывать, отвечает. Наверное, об урожае.

Ну вот никто и не пришел в тот вечер на доклад. Удалось собрать народ только на третий день, когда пошли по домам и учитель и агитаторы. По всей деревне. Я тоже ходила, своих хуторян извещала, угваздалась в грязюке. Но зато и радости было, как увидела их в зале, на вечере.

Ой, Михай, дорогой, разболталась я. Да только должна я тебе обо всем написать. Завтра, к примеру, собираем людей дорогу чинить. Приедешь, а у нас уже такая дорога, что хоть в золотых туфельках по ней иди. Ну ладно, вон уж и светает, а я еще и спать не ложилась. Приезжал бы ты поскорее, Михайка пристает: где это наш тятя запропал? Поспешай, Михаюшко, приезжай поскорее. Потому что очень мы тебя все ждем… Твоя Аннушка.

Письмо пятое

Михай, дорогой! Скоро и осень, а ты не едешь и не едешь. Каждый божий день дождик, как из решета. Да только он теперь нам не страшен: скоро свою дорогу закончим. Щебенку возят, и булыжник. Сегодня ходила на хутора, переписывала всех, кто в воскресенье выйдет булыжник возить на дорогу. Ох сколько с людьми хлопот; один так, другой эдак. Андраш Киш все плакался, что мол у его коровы нога заболела, на ком же ему возить ту щебенку? Дай, думаю, взгляну, что там у его коровы с ногой? Ан — ничего. Ну, говорю ему, не жалуйся, как от дождей дорогу развезет. А он мне: я хуторской, мне дорога без надобности. Я по вашей дороге не езжу. — Хорош же ты гусь, так и сказала я ему. В конце концов приехал и он.

Видел бы ты, как загудело по селу, когда строить принимались. Дядюшка Матюш объявил всем: завтра утром все как один на ремонт дороги. Хотя участие — добровольное. Мы, депутаты, поутру до единого собрались. На остальных объявление видать не подействовало. К 10 утра к сельсовету только три подводы подкатили. А Шерегей стоял у калитки, покуривал да поругивался: — Что я вам говорил? Ишь умные. Нет, Аннушка, не нужна этим скупердяям дорога мощеная. Они только болтать да ругать чужую работу умеют. А я готова была со стыда сгореть, народу собралось совсем мало. Шандор Гаал тоже злился. Потом, правда, подъехали еще на трех телегах. Всего собралось шесть подвод. Шерегей предложил: давайте перенесем все на другой день, когда он сам все как нужно организует. На сходе он им выскажет свое мнение. Но тут вдруг вмешивается Шани Ач и говорит: — Нет, откладывать не будем, начнем. И мы шестью повозками покатили за щебенкой. Сели на переднюю подводу и кого встречали на пути, с собой зазывали. Шерегей сел на последнюю телегу. Ох и зол был на всех селян. Едем, едем, вдруг видим в самом конце села еще пятнадцать подвод стоят рядком. А вы куда собрались? — спрашиваем. Как куда? А щебень возить. Отчего не приехали к сельсовету? А чего нам лишний крюк делать? Шерегей глазам своим не верит. Помолчал, пососал сигарету, а что сказать? Тогда слово берет Шани Ач: — Ну что, товарищ председатель? Выходит — не так уж плох наш народ, как ты об нем думал?

Шерегей сделал вид, что не слышит Ачевых речей. Пошел вперед, пересел на переднюю повозку. Но и тут ему старый Патоки свое сказал: — Теперь не станешь говорить: еще не пришел коммунизм? Шерегей захохотал, но вид у него был, будто он уксусу хватил.

Какая, Михай, там у вас погода? У нас захолодало. Сегодня пришлось подтопить, так промерзла я в поле. Зато тепло стало в доме, Михайка наш прямо и уснул на руках, и я прикорнула сидя. Жду не дождусь, когда радио проведут. У Лайоша Киша на их улице уже всем провели, так что и у мамани твоей целыми днями музыка играет. Старушка продала для этого дела парочку цыплят. А как провели, слушает, слушает и ничегошеньки понять не может, в репродукторе по-румынски говорят. Старуха к соседям, спрашивает: Мари, у тебя как говорит? — У меня — по-венгерски. — Ой, душенька, что ж это с моим случилось, все по-румынски шпарит. — А ты его поменяй, милая. Шерегею скажи, чтобы тебе другой говоритель дали, который по-венгерски умеет…

Старушка побежала к Шерегею: давай мне синее радио, как у Марии Молнар, а этот только по-румынски умеет, а бабуня румынскому не обучена. Пошел Шерегей к старухе, переключил на другую станцию, где по-венгерски говорят. Бабуля на седьмом небе!

На другой день над этим все село хохотало. Ну, Михай, больше писать нечего. Помазок твой для бритья не нашла нигде. Чем же ты с тех пор брился? Не иначе у тебя уже такая борода отросла, как