Румынский рассказ - Эуджен Барбу

муженьком, только неправильно командует. Одним словом, заявляет ему Жужка: — Никуда, говорит, ты не пойдешь! Не для того покупала я тебе новые ботинки, чтобы по чьим-то делам ты по горам их драл. Не пошел конечно Шандор Гаал никуда, но я тогда другое: давайте вместе в газету напишем. Наезжий журналист недаром же говорил, если что, пишите, для того она и газета, чтоб вам помогать. До полночи проспорили, а под конец я сама заметку и написала. Прочитала всем. Мужики говорят: правильно. А написала я вот как. Дорогие товарищи, пишет вам депутат сельсовета. Когда меня еще только выбирали, я сразу сказала народу: будем работать, чтобы жить лучше стало, будем, как положено, выполнять поставки, потому что и рабочему человеку в городе и солдатам нужен хороший хлеб. В солдатах наши же с вами дети служат, и в школу учиться ходят — кто в эту, кто в другую. Им, ученикам, тоже хлебушек нужен. Еще написала, в селе тоже нужно жизнь налаживать, построить дороги, мосты навести, потому коль мальчонка еще хоть на ходулях пройдет осенью по улице, а старому как? Обо всем этом пробовали люди говорить с товарищем Шерегеем, но ему вечно некогда, он и без того на семь килограмм похудел, штаны сваливаются, столько ему приходится бегать по всяким общественным делам. Вот люди и пришли теперь ко мне, просят чтобы я их жалобу дальше передала. Я и передаю. А Шерегей говорит, будто я людей подстрекаю…

Вот что я написала. Правда, Михай, ведь ничего тут плохого? Ответь поскорее, я теперь в таком горе. Уж и сыночек наш, глядя на меня, спрашивает, ну чего ты горюешь, маманя, брось все это, зачем тебе надо обязательно быть депутатом? Спрашиваю: кто тебя научил так говорить. Кто ж еще — бабушка. Говорит: мамка из ума выжила, целый день политикой занимается. Видишь, чему учит бабушка-то родная. Напиши ей, Михай, пусть она таких вещей ребенку не говорит. Если я скажу, она только обидится.

Ну все, писать кончаю: спешу на поле. Кукуруза очень хорошо растет. Если только не ударит засуха, будет у нас с тобой хороший урожай. А ты учись, и осенью обязательно приезжай домой, потому что мы очень тебя ждем. А до тех пор целуем тебя — и я и Михайка. Аннуш.

Письмо третье

Ну, Михай, напечатали мое письмо в газете. Что тут было! Шерегей сделался как стенка, скомкал газету, в угол швырнул. Хромой писарь тоже побледнел, очень и он испугался критики. А откуда я знаю — мне Лайош Киш рассказал. Он как раз был там, когда газету принесли. Прибегает Лайош ко мне, запирай, Анна, дверь, беда идет. Какая, спрашиваю, беда? Из этого дела только хорошее должно получиться. После обеда вызывают в сельсовет. Прихожу. Грустная такая. Вспомнила, как радовалось мое сердечко, когда после выборов, на другой день, шла я в сельсовет. Не шла, а летела через церковный сад.

Но про себя решила: не поддамся, не испугаюсь, раз я права.

Вхожу в дверь, в первую комнату. Поздоровалась. Один только писарь там сидел. Когда-то он мне удачи желал. А сейчас сделал вид, будто и не слышит, что я с ним здороваюсь. Сидит, в бумагах копается. Ладно, не хочешь не отвечай, обойдусь. Пошла в другую комнату, там председатель сидит. И еще незнакомый кто-то. Из райисполкома. Молодой совсем еще человек, но уж очень строгий на вид. И в очках. — Здравствуйте, говорю. — Садитесь, товарищ, отвечает. Сажусь. Жду. Чего они от меня хотят? Смотрю — у председателя газета в руках. Тут Шерегей и говорит: — Ты писала эту статью в газету? — Я, говорю, писала. — И кто же тебя подучил? — Люди. Люди, которые меня депутатом выбирали. — А кулаков среди них не было? — Можете быть уверены, товарищ Шерегей.

Тут он замолчал, посмотрел на молодого человека в очках. Тот сидел, думал, думал, что бы мне такое сказать. Тогда Шерегей снова речь заводит: — А скажи-ка, товарищ…

До сих пор я для него Аннушка была. Аннушка этак, Аннушка так. А теперь — товарищ. Спрашивает он: — А кто проверял твою статью перед тем как ты ее в город отослала. — Совесть моя проверяла. — Короче: ты ее придумала, ты написала, совесть твоя проверила. Между прочим, плохо ты все сделала.

Сказал и будто глаза мне открыл. Мне уж и отвечать ему не хочется. Будто мне горло кто рукой сдавил. Не помню уж как все было, только подошла я к столу и говорю ему:

— Ну так вот слушай теперь ты, товарищ председатель! Знай, что я и про это все в газету напишу. Напишу! Чего ты меня пытаешь, будто воровку какую? Можешь мне в глаза наплевать, только больше так не будет продолжаться, как ты один делаешь! С народом в прятки играть нельзя. Люди не любят таких шуток. Тебе в глаза не говорят, но я-то знаю, потому как среди них живу.

Говорю, а сама думаю: сейчас он встанет и в голову мне запустит стулом. Но нет, ничего Шерегей не сказал. И тот в очках, тоже промолчал. И в соседней комнате тишина, значит, писарь у двери стоит подслушивает. Знаешь, Михай, когда я все это им сказала, что тебя, председатель, не любит народ, так он вдвое согнулся, будто нож складной. Уронил голову, бумажки какие-то разглядывает. А думаю, он вообще ничего не видел, глаза пеленой застелило. Долго молчал, потом говорит: — Ну что ж, тогда снимайте меня! — и встает из-за стола. — Иди садись на мое место. Иди, черт побери, садись. И работай, ломай хребет тут, строй стойло, пиши сводки, поставки выполняй, воюй с кулаками. Давай действуй, раз Шерегей первейший враг партии, в тюрьме ему место…

Очень хорошо вижу — задела его газета за живое.

Гляжу на председателя, лицо помятое, небритое, видать не выспался, что делал неизвестно, только весь он какой-то измотанный.

Жалко мне его стало. Я уж было подумала, может зря я так, может сама в чем ошибаюсь? Но тут ко мне тот приезжий обращается.

— Ну что же это вы так, товарищ? Разве нельзя было это дело миром уладить? По-товарищески, промеж себя! Зачем же так сразу в газету? Чтобы потом все говорили: смотрите вон он какой сельский совет-то. Как плохо, оказывается,