Румынский рассказ - Эуджен Барбу

на сына Манди, и искал подходящего момента, чтобы того утешить. «Еще молод, в конце концов, — думал он. — А я его обругал… Он думает, что уже кончено. Ну откуда может он знать или отец его, или кто другой, что с нами будет…» И прислушивался вполуха, о чем беседовали люди в темноте.

— Скорее бы наши пришли! — говорил один низенький и скрюченный человек, сидевший в углу. — И русские скорее бы шли!.. Иначе эти всех нас уничтожат! Я их хорошо знаю, и этих и хортистов, что заявились с той стороны… Если оккупируют они всю страну сейчас, это погибель!

А цыганка рассказывала тихонько и бесстрастно, как был убит ее Русалим в Транснистрии, на Буге. Его однажды утром увезли на передовую, рассказывала она. Он убежал назад, на родную сторону, раз пять бегал. Его ловили и отправляли обратно, а потом обвинили в воровстве и убийстве. Русалим взял, это правда, военную форму, чтобы легче было пробраться сюда, домой, а убивать никого не убивал. Подследил солдат, купающихся в Буге, и взял у одного форму, потом достал ведро и пошел за водой, так он говорил всем, с кем встречался по дороге. «Куда идешь, цыган?» — спрашивали его. «За питьевой водичкой! — отвечал он. — Послал меня господин сержант…» Не заявись он домой, в село, чтобы повидаться с родственниками, остался бы цел и невредим. А так пришел открыто. И сразу же был арестован жандармами и отправлен обратно по этапу.

— Да, — сказал старый покалеченный человек низким надтреснутым голосом, — в этой войне злодейства было больше, чем в любой другой… Слышал я, во многих местах людей жгли заживо… А сколько повешено! Здесь-то, у нас, до сих пор было все как надо, да вот теперь наступят и мор и глад, если эти останутся на нашу голову…

— А сколько людей в окопах, а сколько мертвых, — продолжала цыганка. — И теперь эти немцы, гитлеристы эти…

— И нас, — перебила ее другая женщина, — две недели назад погнали окопы копать… Мы бежали, нас поймали… Собирались нас расстрелять на месте, да приехал какой-то командир и сказал, что не надо нас сразу… Приказал собрать побольше, чтобы зря не тратить патроны…

— Так, значит, — перепуганно воскликнула третья женщина, — нас для этого сюда и согнали!..

— А что же, для этого… А ты думала, что нас сюда затолкали, чтобы потом пригласить на застолье?

Разговоры в подвале постепенно затихли. А Зеведей жалел, что они прекратились. Перед этим он думал, что людям страшно. «Все перепуганы, и поэтому они так разговаривают, что придет в голову. И даже не уследишь, кто о чем говорил. Цыганка со своим Русалимом, — думает Зеведей, — торопится выложить свои страдания… А другие что? Другие разве не страдали? Война… Так было всегда во время войн… И теперь…» Все-таки согласился, что эта последняя война, которая еще не кончилась, более тяжелая, жестокая. И в душе согласился с теми, кто говорил, чтобы скорее приходили наши и русские, только бы прогнали отсюда немцев. «Правильно! — сказал он. — Потом посмотрим, что будет. Должны увидеть!» Он отыскал Жэну и спросил его, болят ли еще руки, где были перетянуты проволокой. И обрадовался, услышав его голос. Парнишка на вопрос не ответил, а сам спросил, слышит ли он, как бьют наши пушки. Зеведей пододвинулся поближе к стенке.

— Слышу, как же! — ответил он. — Хорошо будет, в порядке, если их отбросят назад!

Зеведей понимал, что все вслушивались и ожидали, и подумал, что при таких обстоятельствах хуже нет сидеть где-то запертым, а тем более в погребе, как вот они сейчас. «Подойдет какой-нибудь болван из этих и швырнет гранату сюда, в толкучку!.. И пой аллилуйя…»

— Что скажешь, эй, Жэну, — спросил он парня, — не можем мы как-нибудь выбраться отсюда?

— Выбраться? Как?

— И я не знаю как, но я подумал, что было бы хорошо… Немцы, если фронт еще передвинется, перебьют нас всех!

— Думаешь?!

— Уверен в этом!

— Может, в суматохе забудут…

— Эти не забудут, не беспокойся… Скорее забудут застегнуть штаны, чем оставить нас. Я их хорошо знаю, сынок!..

— Да, я забыл, что вы их хорошо знаете!

Снова молчание. Каждый думал о своем. А вокруг рядом с ними возник живой разговор. Люди ухватились за мысль о том, чтобы выбраться на волю, и начали наперебой высказывать предложения, советоваться, как бы вылезти отсюда, из-под земли.

— Здесь хуже нет, — прохрипел тот, с надтреснутым голосом, — ведь заживо похоронены! И если они хотят нас уничтожить, то и выводить отсюда не будут!..

Включились в разговоры и Зеведей с Жэну. Все вместе ощупали стены, решетки на окошке и двери; убедились, что ничего сделать нельзя: стены бетонные, а железные решетки сделаны из толстых витых прутьев. И хотя поняли, что выбраться невозможно, никто не хотел отказываться от мысли бежать из погреба. Расселись по углам, но продолжали говорить о бегстве, о спасении.

— Моего Русалима, — бубнила цыганка, — раз заперли в школе вместе с другими арестованными, так он вылез через крышу. А почему мы не можем? Ведь если фронт пойдет сюда, нам будет худо, но если пойдет обратно, нам будет еще хуже!

— Это точно, — отозвался кто-то, — ну а что мы можем сделать?

— Да, что?

— Крепко заперли…

«Так умирают люди, — размышлял Зеведей, он уже нисколько не надеялся, что можно бежать. — Мечутся до последней минуты… И не знают, когда погибнут… Пустое…»

Но скоро все стало ясно. Сначала послышались шаги по ступеням у входа в погреб, шаги тяжелые, шаги многих людей, дверь отворилась, и все арестованные были выведены наружу. Их подталкивали вверх по лестнице прикладами, покрикивали. И Зеведей подумал, что люди были правы. «Да, — признался он, когда оказался во дворе, на свету, — никогда не теряй самой малой надежды… Чуточку надежды… Сейчас, раз нас выгнали всех, значит, поведут на работу. Ну и это неплохо! Совсем неплохо…» Тут он увидел и услышал немца — того самого толстяка, что скалил зубы на звезды его дома, — который что-то говорил другому солдату, показывая на Зеведея и Жэну. Зеведею страшно