Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Отец Федор попытался произнести нечто вроде проповеди о том, что нынче государство всем простило согрешения военных лет, и поэтому нечего вспоминать давно минувшее.　

Судья умело вел судебный процесс. Он напомнил отцу Федору, что тот, исповедуя других, сам должен покаяться перед честными людьми. Священник немного помолчал и, степенно разгладив бороду, начал давать показания:　

— Служил я в армии и с врагом дрался. Но попал в окружение. А когда вырвался из плена, то стал верить в бога, ибо он помог мне…　

— И после этого не вернулись в армию? — спросил народный заседатель, участник войны. Он был четырежды ранен, но из строя не ушел и воевал до самой победы.　

— Я стал служить господу богу…　

— В тылу у фашистов?　

— Мы тайно молились, чтобы всевышний ниспослал победу нашим воинам.　

— А не лучше ли было бы с оружием в руках завоевывать эту победу?　

Отец Федор склонил голову, давая понять, что он согласен с народным заседателем. Зал напряженно молчал. И вдруг какая-то женщина из задних рядов громко выкрикнула:　

— У меня три сына с войны не вернулись!　

Судья позвонил, но женщина продолжала:　

— Молился он. Шкуру свою спасал! Вот что он делал!　

Отец Федор стоял безмолвно, склонив голову. Он с ужасом думал о том, что все происходящее в суде мгновенно разнесется по поселку, и тогда путь для него в церковь будет закрытым навсегда.　

Халимендик тем временем приободрился: пусть ему несладко, зато священнику хуже вдвойне. Но то ли еще будет!　

Церковный староста давал показания, понимая, что каждое его слово подрывает авторитет отца Федора, осмелившегося ударить его в ризнице. И он, потерпевший, здесь, на суде, постарается нанести священнику такой удар, после которого уже никак не подняться.　

— Сограждане, перед кем мы преклоняем свои колена? — спрашивал Халимендик, обращаясь к прихожанам. — Только «Отче наш» отец Федор читает правильно, весь же остальной его разговор пересыпан сквернословием и бранью. У него есть жена и дочь, но, несмотря на это, он прелюбодействует.　

— Ложь! — донесся голос из зала.　

Халимендик быстро обернулся, глянул назад и с усмешкой сказал:　

— Любовницы отца Федора здесь, и, если народ пожелает, могу назвать их…　

Зал молчал. Видно, верующим неловко было углубляться в явные грехи отца Федора. Пусть Халимендик что-то и преувеличивает, но нельзя уйти от главного — отец Федор оказался таким же проходимцем, как и церковный староста. Одним словом, как говорится в народе, два сапога пара…　

Наступила очередь давать показания обвиняемому — отцу Федору. Он стоял перед судом весь красный, растерянный и никак не мог собраться с мыслями. Судья не торопил его.　

— Не отрицаю, — заговорил подсудимый, справившись с волнением, — я ударил гражданина Халимендика за то, что он воровал деньги, пожертвованные прихожанами на нужды церкви. И раньше Халимендик тоже воровал, но не попадался на горячем…　

— А вы, святой отец, разве не воровали? — подхватил Халимендик. — Ну-ка, вспомните!　

— Не было того!　

— Почти половину церковных денег он присваивал себе, — объяснил Халимендик. — Он вор!　

Кроме потерпевшего и подсудимого суд допросил еще свидетелей, членов церковного совета. Выяснилось, что отец Федор избивал неугодных ему лиц, волочился за женщинами, пьянствовал.　

Вначале они пили вдвоем с Халимендиком, но потом не поделили прибыли и рассорились.　

Народный суд приговорил отца Федора, он же Кандыбенко, к шести месяцам исправительных работ на общих основаниях с отбытием наказания по месту жительства.

ВЫЕЗДНАЯ СЕССИЯ

Разбирательство дела по месту жительства либо по месту совершения преступления обычно называют выездной сессией. Подсудимый жил в поселке Криничном и тут же совершил преступление.　

И вот суд прибыл в поселок. Около клуба толпился народ, недалеко от входа стояла серая с решеткой на задней дверце автомашина. На стенде, где обычно помещались рекламы кино, было выделено крупными буквами: «Суд». Но никто не вчитывался в объявление: все и так знали, кого должны судить.　

Из клуба вышел милиционер, открыл дверцу автомашины, и оттуда показалась остриженная голова. Подсудимый оглядел толпу черными, как смоль, глазами, улыбнулся. Он видел одни знакомые лица и не хотел, чтобы ему сочувствовали. Не становясь на подножку, спрыгнул прямо на землю и вразвалку направился в клуб, сопровождаемый конвоем из двух милиционеров.　

…Поначалу, еще когда Ваня Пугаченко ходил в школу, он дергал за косы своих сверстниц, озорно свистел, забирался в чужие сады воровать яблоки, за что и был подстрелен из ружья, заряженного солью, тайком курил. Но вот Ване исполнилось шестнадцать лет, и он, окончив восьмилетку, что называется, вышел в люди. Его взяли на ферму. Он должен был вместе с Федотычем, сухоньким старичком, подвозить воду и корма.　

Федотыч говорил ему:　

— Ты, паря, не торопись. В нашем деле главное — доход иметь.　

Пугаченко был смекалист и ловок, но тут никак не мог понять деда. Но вскоре понял. Однажды они везли телегу дерти. Проезжая мимо двора тетки Козодоихи, один мешок, как бы невзначай, сбросили в ее палисадник. А когда управились, уже вечером, зашли к ней в хату.　

Козодоиха — широколицая, лет сорока пяти женщина встретила их приветливо, зажарила яичницу и поставила на стол две бутылки самогона. Ване Пугаченко налили граненый стакан сивухи, и он, не желая ударить лицом в грязь, залпом выпил. Все поплыло кругом. Тетка Козодоиха не ходила, а летала по комнате, а борода деда смешно дергалась, хотелось ухватить ее, но руки не повиновались.　

Козодоиха всем, в том числе и себе, налила по второму стакану, но Федотыч прямо из-под носа парня забрал стакан и сказал:　

— Ему довольно. Разве не видишь — захмелел…　

— Нет! — стукнул кулаком по столу Пугаченко. — Не захмелел! — и скверно выругался.　

Даже Федотыч, немало слышавший в жизни, разинул рот от удивления:　

— Ишь ты, щенок…　

— А ты — старый козел!　

Этого Федотыч стерпеть не мог, схватил парня за шиворот и под одобрительные возгласы Козодоихи вышвырнул во двор. Пугаченко зарылся лицом в снег, несколько минут лежал неподвижно, не понимая, где он и зачем. Потом немного протрезвел, с трудом поднялся и побрел прочь от дома Козодоихи. Злость бушевала в его душе, и он мысленно придумывал самые страшные муки для деда. Переступив порог своего дома, не раздеваясь, повалился на кровать и уснул. Утром бабушка Нюра, у которой жил, попыталась выяснить, где и с кем он напился.　

— Не твое дело, старая, — грубо отрезал Пугаченко и, сильно хлопнув дверью, ушел.