СОЛИС - Паола Мендоса

По сути, все заключённые в лагере — подопытные кролики. А мне выпала "честь" быть ассистентом безумного учёного. Не могу придумать более жестокого наказания. Едва я снова переступаю порог этой палатки, у меня перехватывает дыхание. Вопли и стоны, рыдания и запахи окружают меня со всех сторон.

— Помогите, пожалуйста! — слышу я, как кто-то плачет с одной из кроватей.

— Мама… — умоляет другой.

"Это же люди!" — хочется мне крикнуть.

Да, мне потребовалось слишком много времени, чтобы усвоить эту истину. И да, я понимаю, что моё возмущение точно никому не поможет. Но что ещё мне делать? Из-за меня пострадали все в этой палатке, в этом лагере, в этой бездушной стране. Может быть, не я устанавливала палатки, но я радовалась, когда людей забирали и свозили сюда. Я записалась в СД и хвасталась, что хочу провести первое задержание. Я выучила гимн и нажала на курок в пустыне. Я — часть того, почему это место существует, и сейчас я ненавижу себя за это.

— Начинай с вёдер! — приказывает женщина-офицер.

Сегодня я двигаюсь намного медленнее. Даже несмотря на помощь Лилианы, у меня по-прежнему ноют рёбра и болит спина. У меня звенит в ушах, а возле глаза зияет порез, который продолжает сочиться.

— Что ты делаешь? — спрашивает одна из пациенток. — Вернись в постель, пока она тебя не увидела!

— Нет, я из... — не знаю, что сказать: "я одна из них" или "я одна из вас"? — Мне велели вылить ведра, — говорю я.

Это не объяснение, но это всё, что я знаю наверняка.

Остаток утра я пытаюсь рассмотреть каждого, лежащего здесь, пока выношу вёдра. Кажется, что каждому есть, что сказать. Каждый стон может стать их последним посланием.

В какой-то момент врывается женщина-офицер и требует, чтобы я поторопилась.

— Я выносила вёдра, — говорю я ей.

— И что тебе купить: медаль или памятник? Завози следующих.

Пытаюсь улыбнуться следующей пациентке, когда завожу её в палату и привязываю к операционному столу. Она едва в сознании, что я считаю благословением. Её тело покрыто струпьями и кровоточащими ранами; глаза затуманены мучительным туманом.

Хочется просто привезти её сюда и уйти, но похоже, офицеру нравится, что мне приходится смотреть, как она мучает жертв. К тому же, что эгоистично, я не могу не думать об иголке и нитке, которые Лилиана попросила меня достать. Кажется странным, что ей хочется зашить мои раны. Более того, Лилиана — первая, кто заботилась обо мне за не знаю сколько времени.

— Щипцы! — кричит мне офицер.

Делаю, как мне сказали. Пока у меня есть возможность отлучиться к шкафу с инструментами, я также осматриваю полки в поисках иголки с ниткой. Конечно, в этой есть только маленькие баночки с образцами и грязные шприцы. Нигде не видно ни иголки с ниткой, ни даже бинтов, что вполне логично. В обязанности СД не входит лечить людей. Пациентка на столе теперь определённо очнулась, дёргается всем телом и умоляет, чтобы эта варварская процедура закончилась.

— Где щипцы?! — орёт офицер. Они у меня в руках, но я всё никак не найду иголку и нитку для Лилианы. Я открываю и закрываю ящики, офицер с каждой секундой орёт всё громче и злее. — Ты там заснула?!

Нахожу моток окровавленной бечёвки и что-то вроде лезвия с дыркой. Не знаю, подойдут ли они, но как можно быстрее прячу их оба в рукав и бегу обратно к офицеру. Она хватает щипцы и бьёт меня по лицу.

— Вот тупица! — рычит она, возвращаясь к своей жертве с ещё большим удовольствием.

Пациентка теперь дёргается и кричит. Не могу смотреть, но и отвернуться тоже нельзя. От неё остались кожа, кости и отчаяние. Повсюду кровь и внутренности. Ей не хочется умирать — не так, только не так.

Я делаю шаг к ней как раз в тот момент, когда она замирает.

— Полюбуйся, что из-за тебя вышло! — рычит на меня офицер.

Не знаю, помогли ли принесённые щипцы, но офицер в ярости. Она пинает операционный стол ботинком со стальным носком и швыряет щипцы мне в голову, едва не задев опухший глаз.

— В яму её! — велит она. — И можешь больше сюда не приходить! Теперь ты работаешь в шахте!

Не знаю, как мне дышать. Не знаю, как столкнуть это ныне мёртвое существо в открытую могилу. Но каким-то образом я выполняю приказ — беру ту женщину, которая была жива всего несколько минут назад, и увожу её прочь. Потом я снимаю её с каталки и как можно осторожнее кладу на растущую груду трупов. Затем я опускаюсь на корточки рядом с ней, задыхаясь и пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Не понимаю, почему сама ещё не в той яме. Я кладу руку на плечо мёртвой женщины и нащупываю её кости под джутовой робой — очертания того, что когда-то было живым. Она могла бы быть танцовщицей или учёной, парикмахером или автогонщиком. Она была чьей-то матерью или сестрой, кузиной или женой, а теперь она ещё одна жертва в этой бойне.

Не знаю, что с собой делать. Прячусь за медицинской палаткой. Уверена, что скоро прилетит какой-нибудь беспилотник или офицер-маньяк изобьёт меня до потери сознания. Пусть меня заберут. Пусть меня вскроют и вытащат всё, что осталось от сердца. В конце концов я слышу сирену, объявляющую вечернюю перекличку. И всё же я просто стою там и удивляюсь, как можно считать время в таком месте, как это. Время не имеет смысла. Ничто не имеет смысла.

Ничего, кроме стонов.

Сначала мне кажется, что стоны исходят от пациентов внутри. Но все отверстия палатки плотно закрыты. Кажется, женщина-офицер ушла до завтра вместе со всеми своими помощниками из СД. Здесь больше никого нет в живых — по крайней мере, я так думала.

Теперь это больше, чем просто стон. Это самый мучительный звук — как будто кто-то хватает ртом воздух и тонет одновременно. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит звук. Снова и снова обхожу медицинскую палатку. Я уже догадываюсь, что происходит, но не могу поверить, что это правда, пока не наклоняюсь над той ямой с мёртвыми телами. Теперь я слышу звук гораздо отчётливее, что может означать только...

В яме есть кто-то живой.

Дыхание учащается. Как мне его найти? Хватаю один труп за плечо и откатываю его в сторону, открывая другой. Потом ещё. Каждый раз, когда я вижу очередную безжизненную фигуру, мне хочется встряхнуть