Дорогая Дуся - Елена Колина

Дед нахмурился:

– Почему «про какую-то девочку Анну»? История Анны Франк известна всему человечеству.

Директору лагеря было незнакомо имя Анны Франк, как и многим советским людям в то время: Холокост официально не отрицали, но говорить о нем не поощрялось, «Дневник Анны Франк» был издан в 1960 году и в советское время не переиздавался.

– Мура эту историю… э-э… переделала в позитивном смысле, – пояснил Дед.

– Зачем вы вашей внучке рассказываете такие истории, про евреев? – сказал директор. – Зачем ей это знать? Если она у вас не понимает, что можно говорить и что нельзя… Вы же сами ее подставляете, говоря с ней на такие темы… Вы думаете о себе, а вы подумайте о ней!

Это был в то время больной вопрос: говорить ли с ребенком откровенно о политике, о Холокосте, о войне, о Ленине, о коммунизме? Дед, как и многие, спрашивал себя, как правильно поступить: учить Муру ничего не выносить за пределы семейного круга, то есть с детства учить неискренности, или не говорить с ней ни о чем, – но ведь тогда она вырастет человеком чуждых взглядов или просто дурочкой.

– Ваша дорогая Мура думает, что мир прекрасен и она сама – прекрасная снежинка. Но жить она будет в этом мире, реальном мире, понимаете? И как ваша Мура будет жить? Вы умный человек, ученый, спросите себя, как она, такая прекрасная снежинка, будет жить?

Дед, Муру, конечно, забрал. Сказал: «Ты очень хорошая девочка, а сейчас мы поедем домой». Ну, а Мура, конечно, мечтала заснуть и проснуться дома, в своей комнате, ведь в лагере вокруг нее всё время были люди, она ни секундочки не была одна.

В электричке они все три часа были почти что одни и успели поговорить обо всем, о чем Мура посчитала нужным.

– Я рассказывала про девочку Анну, все слушали, и даже кое-кто плакал. А на следующий день после завтрака Главная девочка вдруг закричала: «Бежать от еврейки!» Я подумала, что это такая игра, и хотела тоже побежать, оглянулась, а это от меня все побежали. Но все быстро вернулись и про это забыли. Только я решила: раз так, буду еврейкой, буду стоять одна, как будто я – Анна и меня сейчас убьют фашисты. Я пять минут стояла одна или шесть, против всего мира одна.

– Ты первая независимая личность в семье, – сказал Дед, – я тобой горжусь.

Дед ею гордится? Дед еще никогда не говорил Муре, что он ею гордится. Мура расчувствовалась и рассказала Деду самое важное – как Главная девочка с ней не дружила.

– Если с тобой еще когда-нибудь это случится, ты скажи громко волшебную фразу, – посоветовал Дед. – Ты скажи громко и четко: «Ты для меня пустое место! Всё это не имеет никакого значения для моей жизни!» Меня много раз обижали, пока я не выучил волшебную фразу. Я шел к этому пониманию целую жизнь, а ты сразу будешь знать. Учись, друг Мура, пока я жив… Мы учимся друг у друга, если мы с тобой, конечно, разумны, а мы разумны… в меру.

Мура не поверила, что ее Деда обижали, он ведь самый умный… но волшебная фраза ей понравилась, и она несколько раз повторила вслух: «Ты для меня пустое место! Ты не имеешь значения! Для моей жизни!» Ничего, неплохо работает.

– Знаешь, почему я не просила, чтобы ты меня забрал? – спросила Мура.

– Влюбилась, что ли?..

– Откуда ты знаешь? Когда я была Анной и стояла там одна, ко мне подошел мальчик…

Мальчик был из старшего отряда, красивый, с голубыми глазами, остановился и сказал: «А это еще что такое, малышня, тебя обижают?» Сказал: «Если что – обращайся». Но обращаться не понадобилось: через пять или шесть минут все уже забыли, что Мура еврейка, и все было как всегда, а ночью девочки опять попросили ее рассказать, и она рассказывала переделанные сказки.

– А Главная девочка всё знает, она сказала при всех: «Ты влюбилась!» Я хотела от стыда провалиться, и чтобы она провалилась вместе со мной, но я потом вылезла, а она нет… Ты как думаешь, я теперь буду скучать? Страдать?

– Какой любовью ты любишь этого мальчика? Всё зависит от того, какой у тебя вид любви. Иногда любят как любят мороженое: хотят купить и съесть. Случается, что тебе мир не мил без этого человека и без него весна не нужна, ничего не нужно… а иногда, редко, любят так, что счастье этого человека важней, чем собственное. Это разные виды любви.

– О третьем не может быть и речи, – призналась Мура. – …И насчет того, что мир не мил, тоже нет, мне без него все нужно.

– У тебя первый вид. Тогда ничего страшного.

Они договорились: Дед войдёт в дом тихо, как мышка, а Мура, как вторая мышка, проскользнет в свою комнату. Потом Дуся выйдет и спросит: «Ну как там конгресс?», а про Муру не спросит, она ведь не знает, что Дед ездил навещать Муру. И тут Мура из своей комнаты закричит: «Компота мне, компота!» Дуся побледнеет и скажет: «Я уже совсем от тоски с ума схожу, мне всё время Мурин голос мерещится, вот только что голос компота попросил». Ну, и тут Мура как выскочит!

Потом они долго молчали. Мура думала о том, как дома напугает Дусю, а Дед о том, как облегчить Муре жизнь, устроить для нее прекрасный мир, где с ней все будут дружить. Он, конечно, знал, что не в силах всё предусмотреть, отрегулировать, всё, что он может, это научить Муру извлекать корни, решать уравнения, написать ей диссертацию, ну, и повторять: «Если с тобой кто-то не дружит, то дело не в тебе, ты хорошая, Мура».

Потом Мура взяла Деда за руку и заснула. Потом Мура спала, а когда проснулась, Дед умер. Она услышала: «Поезд прибыл на Финляндский вокзал, девочка, просыпайся, он так легко умер, видно, хороший был человек». Мура не хотела открывать глаза, но потом открыла. Сползла с сиденья, упала на колени, закричала: «Прости меня, я больше не буду!» За что Мура просила прощения, ведь она была хорошая девочка? Лизе было за что просить прощения – за развод, за аборт, за неустроенную личную жизнь, за то, что так и не полюбила физику, за ненавистную, так и не защищенную диссертацию, а Муре – за что?

Мура всегда боялась, что Дед умрет.