Дорогая Дуся - Елена Колина

Как только тётя Беба приехала, все изменилось: дом беды превратился в просто дом. Дуся без нее была как тихая сумасшедшая, а при ней стала нормальная, иногда плакала, иногда улыбалась, смотрела на нее, как маленькая, – с выражением «скажи, что мне теперь делать?», как будто ей опять четыре года и они вдвоем без мамы остались. Тётя Беба ее называла нежно «Дусечка».

Единственной взрослой стала тётя Беба, она как будто занималась тремя детьми – Дусей, Мурой, Лизой, – опекала, утешала, разговаривала, кормила, лепила пельмени, поила чаем, сидела вечерами с Дусей, ночами с Лизой… Лиза с тётей Бебой не расставались, вернее, Лиза от нее не отходила: сидела рядом, держала за руку. С Дусей тётя Беба вообще была одно целое, привыкли, наверное, с блокады быть одним целым.

А Мурино место в этом доме где?! Мурино место после Лизы, да? Лиза с тётей Бебой всё время разговаривали! Без Муры! От тёти Бебы исходило сухое тепло, как от печки на даче в Комарово, – нежаркое, тихое, успокаивающее, которое никуда не денется, и Мура тоже хотела у печки погреться!.. …Мура садилась рядом и брала тётю Бебу за другую руку, свободную от Лизы, так они и сидели, держась за нее с обеих сторон, как будто блокада и вся надежда на тётю Бебу. А если тёте Бебе нужна была рука, чтобы чай пить или нос почесать, Мура ее руку не выпускала, – еще чего, пусть Лиза свою тёти Бебину руку отдает!

В общем, хоть и печальный это был дом, но все-таки уже не дом беды. В доме беды не лепят пельмени, не разговаривают ночами за столом под абажуром, Мура не валяется рядом на диване, под пледом, чтобы все слышать, ничего не пропустить. Раньше ей приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы подслушать, узнать то, что не хотели обсуждать при ней, вплоть до того, что притвориться пледом. А тут не надо было притворяться пледом, все спокойно обсуждалось при ней, и ничего не было про измены и романы, а все было только про жизнь, но интересно.

Лиза часто спрашивала: «Бебочка, как мы будем жить? Дуся такая растерянная, беспомощная…» Ей вообще часто хотелось обсуждать Дусю…

– И знаешь, она не такая, как ты, Бебочка, она никогда своих чувств не показывает… Ну, только к Муре, Мура не в счет, конечно. Вот ты показываешь, что любишь Дусю, меня, Муру, своих дочек само собой…

– А мои дочери считают, что я им даю только заботу, а тепла вообще не даю.

– Ты? Не даешь тепла? Не может быть! Ты самый теплый человек на свете! – удивилась Лиза.

– Я люблю Изю, – сказала тётя Беба, – я так его люблю… Рядом с ним я, как девочка влюбленная, расцветала, никого и ничего не видела… кроме работы, разумеется.

Мура знала: ее муж Изя давно умер, хотя по тёте Бебе этого не скажешь, она никогда не плачет и не требует себя утешать. Мура его не помнила. Тётя Беба говорила Лизе, что Изя был достоин самой огромной на свете любви, он был красавец, умница, остроумный, и сильный, и верный, и прекрасный муж и отец, и она, Беба, так распорядилась своей жизнью: на первом месте у нее работа и Изя, на втором только работа, на третьем всё остальное, и среди этого остального дочки.

– Бебочка, может, тебе к нам переехать, одной же плохо…

– Я не одна, я с Изей.

Вот прямо так и сказала: «Я с Изей». Самое главное Мура поняла: он, очевидно, умер не навсегда. И не совсем умер, а где-то был в тайном месте и иногда приезжал… Муре казалось странным про любовь в ее возрасте говорить. Одно дело, когда Лиза со своими подругами «люблю – не люблю», а другое дело в таком возрасте… стыдно даже. Ей одна тысяча миллионов лет, а она про любовь. То ли дело Муре – 8, или Лизе – 26, тоже ничего, у нее впереди вся жизнь. Тётя Беба с Лизой в другой комнате заперлась и там «ее посмотрела», Мура не поняла, почему тёте Бебе нужно на Лизу смотреть взаперти, как будто она ее и так не видела. Тётя Беба за дверью сказала Лизе (Мура своими ушами слышала): «У тебя впереди вся жизнь, будешь лечиться от последствий аборта» – и велела каждый день мерить температуру. Зачем Лизе температуру мерить, если она не кашляет и насморка нет?

– Детям всегда мало тепла, – сказала тётя Беба. – Может, у меня и мало тепла, но я ради Дуси и своих детей могу жизнь отдать.

Что еще Муре показалось странным: она любит Дусю так же, как своих детей… Тётя Беба сама говорила, что Дуся ей как дочка, как ребенок. Тогда ее дочкам сильно не повезло. Плохо быть не единственным ребенком, мало того, что их двое, так еще их на самом-то деле трое. А может быть, среди всех своих детей она больше любит Дусю?

Лиза сказала: «Ты просто исчерпала запасы нежности в блокаду, пока Дусю растила… ты ведь уже побыла мамой».

Это умно, это Лиза права: тётя Беба Дусю вырастила в блокаду без мамы, кормила ее, причесывала, купала, лечила, она уже побыла мамой… Одно дело немножко поиграть с ребенком, а она всю войну с ней возилась. А попробуй-ка – ни поиграть самой, ни пошептаться с подружками, ни в кино сходить, всюду эта надоеда с ней, ни на минуту не расставались, всё растила ее, растила, вот ей и надоело быть мамой… Мура не ожидала от Лизы такой умной мысли.

– Знаешь, Дусе в жизни немного счастья досталось, вот с твоим отцом… и всё. Все-таки она с мачехой росла…

– С мачехой? Как я? Я тоже расту с мачехой! Она никогда не рассказывала, – оживилась Лиза, и Мура высунула нос из-под пледа: мачеха – это всегда интересно, в сказках мачеха всегда хочет падчерицу убить: или отправить в лес, или…

– Мы были в эвакуации в Средней Азии, потом Дуся попала в Одессу, потом за ней приехал папа и отвез в Ленинград. Она жила у родственников, одежды у нее не было, папа ее в своей кальсопаре забрал. Она была бритая наголо, от вшей. Вскоре папа женился, я уже была взрослая, окончила институт, уехала с Изей на Урал… а Дуся осталась с мачехой. Мы, Мандельбаумы, не умеем говорить о своих чувствах, но ты представь, каково было Дусе, – сначала без мамы, потом с мачехой…

Мура немного на Дусю обиделась: Дуся все время с ней разговаривала – про Деда, какой он был умный и добрый, про