Дорогая Дуся - Елена Колина

книги и музыку, про то, как Мура себя чувствует и что хотела бы на обед, какая у нее температура и не собирается ли она начать подкашливать. Но Дуся никогда не рассказывала, ни одним словом не упоминала про мачеху… и вообще про свою жизнь, как будто ее жизнь началась, когда она вышла замуж за Деда! Это что, недоверие к Муре?! Или просто жизнь так устроена, что приходится тайны самой узнавать?..

– Папа женился на тёте Лиде, – сказала Дуся, она давно уже, оказывается, вошла, и всё слышала. – …Он влюбился, наверное… она была красивая. У нее был свой сын моего возраста. Я жила со своим папой и с тётей Лидой и ее сыном.

– Она тебя обижала? – жарко спросила Мура и округлила глаза – приготовилась ужасаться.

– Тётя Лида?.. Нет, она меня не била…

– Не била? Ты так об этом говоришь? – боевито вскинулась Мура. – А что, могло быть так, что била?!

– Не била, но она была ко мне совершенно равнодушна, – сказала Дуся. Она странно это сказала, как будто не прошло много лет и это до сих пор очень важно.

– Что, даже ни разу не сказала тебе «дорогая Дуся»? – допытывалась Мура.

Дуся улыбнулась:

– Ты не понимаешь, что значит совершенно равнодушна.

Мура поежилась: какие страшные слова: «Она была ко мне совершенно равнодушна». Может быть, для Дуси это было еще хуже, чем если бы ее иногда немного шлепнули, несильно?

– …Она варила своему сыну отдельный суп. Себе, папе и мне варила такую большую кастрюлю, жутко невкусно, а ему отдельный суп из овощей, и там масло… Мне так всегда хотелось этого супа. Я однажды попросила попробовать этот суп, но она мне не дала…

Мура раньше испытывала только физическую боль и никогда душевную. В лагере, когда Главная девочка не хотела с ней дружить, страдала, но это не было больно, всего лишь обидно. В тот день в электричке… этого дня в электричке не было, ничего не было!.. Но даже если считать, что он был… В тот день в электричке она даже не испугалась, а как-то сразу перешла в другое состояние сознания, словно это происходило не с ней. Теперь, когда Деда нигде не было, он почему-то представлялся ей не важным, значительным, красивым, профессором, Дедом, а худеньким, хрупким, большеглазым мальчиком, который совсем не успел побыть академиком, – только стал академиком и сразу умер… Мура научилась защищать себя от жалости: если начать прыгать на одной ножке и говорить «уйди», мысли уходили.

А сейчас жалость набросилась на нее неожиданно, она не успела защититься. Ей стало ужасно, просто ужасно больно: Дуся каждую минуту старается ей что-то дать – бульон, котлету, градусник, заботу, любовь, – а с ней самой, оказывается, вот как поступали… не давали суп! Она всего-то хотела суп, а ей не давали! Всего лишь суп!.. С овощами и маслом! Почему-то от описания супа было особенно больно… Мура решила, что будет по сто раз в день говорить «дорогая Дуся», будет есть овощи и любить Пушкина и… что еще она может сделать? Если бы Мура могла, она подарила бы ей за этот несчастный суп весь мир, все самое ценное, что есть в мире… но ведь самый большой бриллиант не заменит той девочке пару ложек того супа с овощами и маслом. Как жалко, жалко, жалко Дусю! У нее не было мамы, потом ей не давали суп, а теперь у нее умер Дед!

– Тётя Лида не была жестокая или злая… она просто была ко мне совершенно равнодушна, – повторила Дуся. – Ей было безразлично, здорова ли я, что я зимой хожу в рваных туфлях, как я одета… А она очень любила и умела одеваться. Ездила в Таллин раз в году к портнихе.

– Почему именно в Таллин? – поинтересовалась Лиза.

– Тогда было так принято среди определенного круга: считалось, что в Таллине хорошие портные, западные. Она покупала ткани, уезжала на неделю и возвращалась с нарядами.

– И что она шила? – Лиза попыталась свести разговор к деталям, к просто рассказу, у нее сделалось отстраненное лицо, а сама нервно руками под столом перебирала. И голос стал низкий, как будто хочет плакать, но Лиза ни за что не заплачет при всех.

– Наряды… Платья, пальто, тогда было принято иметь летнее пальто… Однажды мы сидели на пляже в Сестрорецке, и вдруг тётя Лида показала на девочку – смотрите, какая красивая… а ее подруга говорит: «Ты одень Дусю так же и посмотри, какая она будет красивая. Она красивая девочка, а ты ее обижаешь…» Я очень плохо была одета. Тогда все были одеты плохо, бедно, но я совсем плохо.

– Ты ее ненавидела? – спросила Лиза. Она, очевидно, представила красавицу в шляпе и мехах и сиротку в заношенном платье и дырявых туфлях.

– Ну что ты, нет!.. Я ее обожала… это было такое счастье, когда она меня с собой куда-нибудь брала. Мне казалось, что она была очень красивая. Я была счастлива, когда она мне улыбалась… Это случалось редко. Она могла бы иметь… дочь… или друга. Тётя Лида часто говорила, что любовь нужно заслужить. Она говорила это папе, не мне, о любви ко мне речь не шла… она была ко мне… совершенно равнодушна.

– Какая мерзкая баба эта ваша тётя Лида, дрянь, гадина, ненавижу! Неужели ей было жалко немного чувств к девочке! – прокричала Лиза. Она хотела спросить Дусю, почему бы ей не забыть все это – равнодушие блестящей тёти Лиды, обиду, одиночество, страх, но зачем спрашивать об очевидном, по Дусиному дрожащему голосу было понятно, что все это с ней навсегда.

Лиза хотела сказать, что теперь ей ясно, почему они с Дусей друг друга не понимали: Дуся ведь ее, Лизу, с самого начала полюбила, но ей казалось, что ответную Лизину любовь нужно заслужить… Дуся ее, Лизину, любовь «заслуживала», вот оно, поганое тёти Лидино наследство!

Но Лизе было трудно произнести все это вслух. Она хотела сказать как бы в шутку, что Дуся – золотая мачеха, что она ее любит, но как произнести это вслух? Обе они, Дуся и Беба, жертвы войны: только на вид нормальные, а на самом деле жертвы войны, – одна над Мурой дрожит, потому что у нее не было мамы, а другой все нипочем, если это не война. Тёти Бебины дочки считают, что она к ним холодна, а она просто жертва войны, вот она кто.

– Мы, Мандельбаумы, не показываем своих чувств, – задумчиво сказала тётя Беба.

– Тогда я тоже Мандельбаум, – сказала Лиза. Лизе очень хотелось добавить, что она все поняла, что она любит Дусю