Шлюха - Нелли Аркан

если они настолько погрязли в системе товарообмена, что стали совершенно неузнаваемы, и тут мы переходим от одной беды к другой, от жизни за счет моих половых органов к жизни за счет моей головы, которую неплохо бы облегчить несколькими таблетками, пока она не последовала тем же путем, к автоматизму и аутическим провалам, мне нужны таблетки, чтобы расслабиться днем, и другие, чтобы усыпить себя ночью, и их нужно много, потому что иначе в конце концов разрегулируется биохимический баланс, если постоянно обращаться к себе с речами, как я, если постоянно предвещать все то, что не случится, все то, что не может случиться, у меня смерть на кончиках нервных клеток, и мне уже не удается заставить ее замолчать, и я же вам говорю, что этот мозг не мой, это мозг моей матери, потому что с возрастом он перенял ее личиночий уровень, рос вниз помимо моей воли и вцепился в землю из страха оказаться лучше, чем она, видите, никогда не надо становиться лучше своей матери, особенно если она умирает от собственной ничтожности, это могло бы ее доконать, каково это, вдруг увидеть себя превзойденной ребенком, чьего преданного общества она требовала, пока отец бегал по шлюхам, значит, надо сначала лечить ее, а не меня, иначе сильно сомневаюсь, чтобы лечение подействовало, мне достаточно подумать о ней всего один раз, чтобы моя голова вновь стала ее головой, кажется, я это уже говорила, я таскаю свою мать на спине и на руках, она виснет на моей шее и лежит, обвившись вокруг моих ног, она со мной по-всякому и повсюду одновременно, вот почему надо бы отрезать мне голову, содрать с меня кожу, чтобы уничтожить все, что она пометила своим собачьим укусом, когда я была еще в колыбели, надо бы меня расчленить, чтобы остались одни только кости, и лишь когда не останется уже ничего, на что она могла бы взвалить свою ношу, я стану кем-то, кто не будет ею, я бы, конечно, умерла, но совершила бы подвиг, подвиг стать, наконец, ничьей дочерью, пора отнять у моей матери ее куклу, да, матери, как птицы в клетке, нуждаются в чьем-то присутствии, чтобы запеть, вот почему они подолгу глядятся в зеркало, пересчитывая бурые пятна, покрывающие их руки, кудахчут над своими несчастьями, словно у них есть слушатели, словно эти слушатели могут вместе с ними оплакивать их отставку с должности деревенской шлюхи, они смотрят на себя, чтобы на них хоть кто-то смотрел и чтобы удостовериться, что они все еще тут, готовые позировать для собственных историй о морщинах, которые без конца хотят скрыть, они смотрят на себя, чтобы иметь общество себе подобной и рассказывать самой себе о жестокости жизни, требующей от них оставаться на виду даже когда вокруг никого нет, они рассказывают себе, что единственная жизнь, которую они могут вести, это жизнь в клетке, потому что теперь у них уже нет сил вырваться из нее, и впредь жизнь для них ограничится мирком тараканов, подрастающих где-то в сырости стен.

И когда мне надоела эта симметрия меня самой, глядящей на мою мать, в свою очередь глядящую на меня, и обе проклинаем друг друга за наше сходство, я, конечно, потянулась к отцу, по крайней мере предполагаю, что как раз это я и сделала, потому что надо же мне было сперва обломаться, прежде чем я решилась столь полно ненавидеть жизнь, и все наверняка могло бы сложиться для меня по-другому, если бы не отцова придурь называть меня именем моей матери в минуты раздражения, под влиянием гнева он забывал, что я — не она, и называл меня ее именем, но это еще не все, он и мать мою называл моим именем, когда раздражался, надо сказать, что мой отец вообще был раздражительный и страдал от своего рода дислексии, заставлявшей его путать нас, когда он ругался, все же ему приходилось делать над собой усилие, держать себя в руках, чтобы различать нас, да, потому что в жизни надо научиться соблюдать порядок старшинства среди членов одной семьи, из страха не найти дорогу домой из школы, из страха принять большого злого волка за собственную бабушку, и больше не доверять людям, потому что они пасуют перед нашей неспособностью их отождествить, ну да, ведь у моей матери есть собственное имя, иное, нежели мое, ее зовут Адель, красивое имя, немногие женщины такое носят, но моему отцу без разницы, красивы вещи или редки, потому что он все равно вечно путает их между собой, даже если они висят на его шее полвека, в его доме и в его постели, потому-то, небось, он и ждет Судного дня, этого конца времен, который сотрет с лица земли все, что может хоть как-то называться.

Но ему наверняка известно, что моя мать умирает и что я стала шлюхой, знать-то он знает, но, быть может, доволен этим и наверняка думает обо мне, когда развлекается со шлюхами, так же, как я думаю о нем, когда клиенты развлекаются со мной, помните, дверь открывается и какая встреча, и удивление, каких мало, ку-ку, папочка, это я, твоя дочка-женушка в виде шлюхи под чужим именем, под именем твоей умершей дочери, которой я обязана своей жизнью, потому что это ее маленький трупик погнал вас к постели, но это в любом случае неважно, знает он или нет, потому что важно одно только удовольствие, которое находит свой путь всегда, надо возбуждаться и получать оргазм, любой ценой, или возбуждать и давать оргазм, надо платить, или чтоб тебе платили, сливать сперму или получать ее в лицо, не будем забывать, что если мужчины платят шлюхам, то вовсе не затем, чтобы делать с ними то же, что делают со своей женой, но думать, будто они единственные, кто получает удовольствие, ошибка, уж я-то знаю, потому что сама его получаю, благодарение Богу, ведь надо же, чтобы то, что надо мной вытворяют, порой было приятно, надо же извлечь из этого удовольствие, в начале дня с первым клиентом, до третьего, потому что начиная с четвертого это уже трудновато, повторение делает это ремесло отвратительным, повторение одних и тех же движений, которое уже ничего не приносит, или очень мало, только напряжение, о природе которого задумываешься в конце концов, механические и болезненные жесты растрепанных кукол, мечтающих о загаре и купальниках, в то время как они елозят ртом по какому-нибудь члену, и каждый раз говоришь себе, что было