Шлюха - Нелли Аркан

бы неплохо остаться еще на часок, чтобы получить побольше денег и купить себе новые туфли, еще часок, чтобы отшлюховаться до упора, до потери чувств и даже больше, пока не разучишься ходить, оттого что все время стоишь на коленях, пока так и не умрешь, с распяленными ногами, оттого что слишком широко раздвинула их.

Так что против антидепрессантов я ничего не имею, и, пока моя мать еще не умерла, охотно беру все, что мне могут предложить, голубые таблетки для дня и белые для ночи, охотно смеюсь фальшивым и беспричинным смехом под воздействием допамина, смеюсь, ожидая, что найду силы убить себя, впрочем, не знаю, почему это до сих пор не сделано, почему я все еще здесь и говорю себе, что сделаю это рано или поздно, потому что я должна убедить себя, так же, как я зарабатываю деньги, добавляя по часику ко всем прочим, уже лишним, в безумной надежде увидеть, как в избытке повторяющихся ласк явится некий спаситель, видите ли, мне надо подчинить мир моему душевному разброду, чтобы узнать о нем что-нибудь, я хочу сказать, о моем душевном разброде, мне надо понаблюдать за ним в крупном масштабе, чтобы извлечь оттуда некое уравнение, маленькую магическую формулу, которая закрепила бы краску на кирпичах здания с конторами и заставила бы распуститься цветы, мне надо, чтобы психоаналитик встал со своего кресла и отыскал меня там, где я есть, когда не нахожусь в его кабинете, чтобы он оставил свою семью и силой вырвал меня у клиентов, чтобы обрушил свою молнию на моих родителей и сделал из меня историю болезни, историю моего выживания рядом с трупом моей матери и трагедии моей вагины, бросившейся к волку в пасть, в общем, чтобы он сделал что угодно, только бы это не было лишь эхом моей жалобы, повторением моих слов, словно все должно быть сказано дважды, один раз мной и другой раз им, один раз, чтобы поведать о моем несчастье, и другой раз, чтобы подчеркнуть его бессмысленность, один раз, чтобы соблюсти процедуру, и другой раз, чтобы оправдать деньги, которые я ему плачу, и мне слишком хорошо знакома эта жалоба неврастенички, увы, она устоялась окончательно, похоже, это ширма, которая ничегошеньки не скрывает, потому что с годами в моей жизни осталась только ширма, луковая шелуха, под которой другая луковая шелуха, моя мысль слишком долго проходит одним и тем же крестным путем шлюхи, которой уже нечего искупать, или самую малость, только убожество своего нелепого, лишенного сюрпризов поприща.

А что мой психоаналитик не мой — невероятно, пусть он будет мой и только мой, только он и я, спокойная обыденность любящей пары, а что я неизлечима, ничего для него не меняет, не надо забывать, что ему платят, чтобы он стойко держался, стойко держался своей роли психоаналитика, доверяющего своим методам, иначе что бы осталось от лечения, если бы он опустил руки перед моим молчанием, перед однообразием моих речей, понятия не имею, мы бы оба их опустили и соединились бы наконец в поражении, как это умеют делать побежденные, мы бы держались за руки и за локти, оплакивая невозможность быть одновременно здоровыми и влюбленными, выпили бы за жизнь, смеясь как безумные, которые дешево от нее отделались, выпили бы за крах его методов и за победу бессознательного, к тому же и не верю я в это вместилище неосознанных побуждений, которое в конце концов должно уступить под напором исследований и обнаружить изъян в своем устройстве, вот почему напрасно пытаться засечь его следы между двумя словами или двумя снами, или чем-то совсем другим, что так пространно описывают в книжках, которые столь же напрасно читать, мне, чтобы выздороветь, не хватает всего, и органа, и болезни, и лекарства, и желания, и будь я больна, это было бы хорошей новостью, я хочу сказать, больна болезнью, у которой есть название и которую можно недвусмысленно распознать, дамы и господа, я больна тем-то, такой-то болезнью, которая существует, потому что имеет название, но в настоящее время я больна оттого, что не могу назвать свой недуг, и вот увидите, я умру от этого, от этих слов, которые мне ничего не говорят, ибо то, что они обозначают, слишком пространно, чтобы меня беспокоить, и слишком мало, чтобы отделить меня от моей матери.

И если я все еще колеблюсь убить себя, то еще и потому, что боюсь того, что меня ожидает, по крайней мере, мне так кажется, у меня голова забита россказнями моего отца об аде и его муках, о семи кругах семи смертных грехов, разверстых для сотен тысяч тел, падающих в костер из сотен тысяч тел, громоздящихся там веками, о миллионах рогатых и зловредных тварей и о дьяволе, восседающем среди этих братских могил, переполненных чревоугодниками и гневливцами, похотливцами и завистниками, но это неправда, скажете вы мне, это выдумки духовенства, чтобы запугать людей из народа и дать основание их страхам, и правильно, потому что было бы неосмотрительно позволить им метаться туда-сюда без разбору, было бы опасно позволить им безнаказанно жить своей жизнью, но как мне вам поверить, раз вы для меня ничто, раз вы не строили вашу жизнь на убийстве собственной личности, а еще меньше на убийстве своей матери, и если бы все это не было правдой для вас, но только для меня, и если бы Бог нарочно создал ад, чтобы заставить меня мучиться еще больше, кто знает, в чем бы состояла моя пытка, кто знает, каким ласкам прокаженных я была бы подвергнута, и если бы я снова воплотилась, то как ужасно было бы перетащить мои самоубийственные терзания в другую жизнь, где я должна преуспеть в том, что не удалось в этой, так почему же я должна прожить многие жизни, спрашиваю я вас, конечно, чтобы внушить себе еще большее отвращение и подвергнуть испытанию свою терпимость к тому, что есть самого худшего во все времена и во всех странах, чтобы заслужить наконец невесть какое почетное место, от которого меня заранее тошнит, потому что оно той же природы, что и ад, невыносимо по длительности.

* * *

Есть две-три приятельницы, с которыми я время от времени провожу вечера, они мне не настоящие подруги, а только приятельницы, и это я вроде бы уже говорила, мы ходим на вечеринки техно, потому что не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы развлекаться, и музыка там слишком гремит,