Шлюха - Нелли Аркан

рассказываем друг другу жуткие истории, которые пережили в Нью-Йорке, сколько угодно говорим о деньгах, о шампанском и лимузинах, о кинозвездах и кокаине, сплетничаем о жизни богачей, о тамошних мужчинах, ищущих общества домашнего животного на ночь, в конце недели, о мужчинах, больных оттого, что они имеют все, что хотят, и мы рассказываем друг другу о своих проблемах, о полиции, о тюрьме, об опасности, что тебя похитит, разрежет на куски и выбросит в сточную канаву какой-нибудь псих, решивший, что он облечен миссией очистить мир от скверны, от его женского начала, рассказываем друг другу о том, как возбуждались на первых порах, а потом привыкли и перестали чувствовать, о том, как трудно изменить жизнь и каково жить без денег, о дурной привычке, от которой не удается избавиться, потому что она срослась с каждым повседневным действием, с малейшим взмахом ресниц, подкрашиваться, причесываться, ходить, виляя задом, и возбуждать мужчин, и в итоге смерть, ощущение, что все видела, все слышала, зашла туда, куда не надо было, слишком далеко, так что надо продолжать, впечатление, что исчерпала все комбинации, и еще эта тягость повторяющихся жестов, порождающих одни и те же реакции, одни и те же поскуливания, как у довольной собаки, слюнявой собаки Павлова, член, автоматически встающий по колокольчику, автоматизм адекватного, адаптированного мужчины, довольного тем, что у него встает, и еще отвращение от чужого желания, потому что у тебя самой его больше нет, потому что больше нет колокольчика.

Мы рассказываем друг другу то, что, в конце концов, рассказывают все шлюхи, когда им доводится поговорить подольше, и было бы неплохо, чтобы она была тут, со мной, чтобы говорила одновременно со мной и то же самое, что и я, мы обе, одна напротив другой, два параллельных рассказа, пройти в обратном порядке все этапы, вплоть до нулевой точки инициации, до первого клиента и даже дальше, до постели наших родителей, откуда мы вышли, неплохо бы поклясться друг другу в верности, объявить себя целиком принадлежащими друг другу, как сиамские сестры-близнецы, узницы своего сходства, вынужденные любить друг друга и хорошо себя чувствовать, чтобы другая тоже хорошо себя чувствовала, потому что как только одна не в порядке, у другой тоже все рушится, и обе становятся все более и более несчастными оттого, что причиняют несчастье друг другу, немедленно зараженные слезами, вздохами, дрожанием рук, малейшим уколом в сердце, все идет по нарастающей из-за этого существования вдвоем, до смерти, две сестры в свободном падении, любящие друг друга несмотря ни на что, потому что у них нет выбора, я бы хотела, чтобы она была тут, со мной, чтобы несла караул перед дверью до прихода следующего клиента, который пока запаздывает, до прихода моего отца, против которого она послужит мне щитом, вот, папа, та, с кем я трахаюсь перед клиентами, та, с кем ты уже сам, быть может, трахался, посмотри-ка на нас, прежде чем покинуть комнату и призвать имя Божье, обрушить его приговор на мою голову, на свой член, посмотри, я ведь из нас двоих лучшая, твоя единственная дочь, а потом можешь поскорее бежать к своему Богу, стоять на коленях, просить прощения за меня, говорить ему, что я убиваю себя ради него, что я навязала ему это испытание, чтобы он вышел из него возвеличившись, чтобы проявил себя сильным и заслужил свои небеса, нам бы надо столько всего сделать, ей и мне, создать новый язык, на котором бы говорили только мы, язык из слов, которые сами приноравливались бы к тому, что надо сказать, эти тайные слова сделали бы нас неуязвимыми, покончено с родителями, покончено с клиентами, покончено со всем, что могло бы нарушить нашу экосистему, и надо бы отказаться от любого мужчины, который не будет нас любить одинаковой любовью, который не предоставит каждой равную часть своего внимания и ласк, забота, поделенная надвое, подобно тому, как ласкают груди, по очереди, даже если одна меньше другой, но Даниель здесь нет, и никогда она не будет такой, по крайней мере такой, как надо, она замужем и у нее даже есть дети, и она любит воскресные дни, она мне сама говорила.

* * *

Порой у меня бывает время прочесть несколько страничек, какой-нибудь роман, время представить себе, кем бы я могла быть, если бы не была собой, если бы не была тут и не ждала все время, я думаю о следующем тексте, который предстоит написать для занятия по литературе, об Антонене Арто, который страдал, видя беременных женщин, умирал, воображая себе этих будущих детей среди уже лишних, я думаю о президенте Шребере и о его нервной космогонии, о его единении с Богом, о подлюге Шребере, хотевшем заново заселить вселенную новой породой людей, я думаю об этих безумцах и об их безумии, столь далеком от моего собственного, от моих забот — подтянуть грудь и добавить объема волосам, тем мужчинам было некогда заглядываться на проходящих женщин, потому что у них были другие заботы, и, поверьте мне, было бы неплохо бредить, как они, давать себе ответы, пришедшие якобы с другого конца вселенной, раскрытие себя, откровение, которое можно расшифровать в звездах, как было бы прекрасно, если бы малейший шорох листьев был обращен ко мне, указывая мое место, мою судьбу, безумие сопровождало бы меня повсюду, а жизнь приобрела бы смысл, подлинный, смысл быть кем-то, на кого показывают пальцем и кого нельзя забыть, нужно многое, чтобы сделать из меня женщину и отличить от других, сначала надо прекратить путать меня с кем-то, чтобы никогда больше ко мне не приставали, говоря, что я похожа на такую-то, на бывшую подружку или популярную певицу, большое спасибо, я польщена, я счастлива оказаться втиснутой таким образом между мужчинами и теми, к кому они вожделеют, и если я сижу здесь, на этой постели, где меня забывают, то наверняка потому, что не могу иначе, потому что нельзя по собственному выбору стать сумасшедшей и вопить, чтобы тебя слышали всякий раз, как стихает ветер, привести в движение вселенную, чтобы она вращалась вокруг твоей головы, и когда клиент приходит наконец, он спрашивает мое имя, чтобы удостовериться, что я точно та, о которой ему говорили, а когда уходит, переспрашивает, потому что уже забыл, до скорого, говорит он, потому что, быть может, захочет снова меня увидеть, меня, а не другую, меня, потому что я самая лучшая, гораздо лучше, чем Беверли, я ниже ростом, но более чувственная, он