Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Выйдя из конторы, Газинур растерянно присел на сваленные возле конторы брёвна. В небе ни единого облачка. Где-то, должно быть, работают распиловщики – не умолкая звенит круглая пила. По посёлку разносится густой, сладкий, с приятной горьковатинкой запах смолы.

Газинур закурил и, сосредоточенно глядя сквозь синий дымок махорки на улицу посёлка, погрузился в невесёлые размышления. А что, если и в самом деле придётся уйти с этого участка? Что скажет Карп Васильевич? Опять будет обижаться, как тогда на того парня, что сбежал от него. Вот ведь как нежданно-негаданно сваливается беда!

В памяти встал Гарафи-абзы. На душе стало ещё тягостнее. Почему так слаб и бесхарактерен этот Гарафи? Эх, будь здесь Гали-абзы, сразу бы нашёл выход!

А ведь есть же, наверное, тут такие люди, как Гали-абзы! Конечно, есть. Не могут не быть!

Привычным жестом Газинур сдвинул кепку на затылок и решительно зашагал по улице, изрытой, словно пахотное поле, тяжёлыми грузовиками и гусеничными тракторами-лесовозами. Два белых петуха, дравшиеся посреди дороги и уже успевшие раскровянить друг другу гребешки, испуганно разлетелись в разные стороны.

Очутившись перед вновь отстроенным сосновым домом, в котором, как он знал, находился секретарь леспром-хозовской парторганизации, Газинур на минуту остановился, чтобы перевести дух. Он отряхнул пиджак, брюки, застегнулся, потом решительно потянул на себя дверь.

– Можно войти?

– Пожалуйста, – ответил приятным низким голосом сидевший за столом мужчина лет сорока пяти-пятидесяти с начисто выбритой головой и резко выделявшимися на бледном лице густыми чёрными бровями. – Вы по какому делу? – спросил он, поглядывая на Газинура через пенсне с четырёхугольными стёклами и золотой цепочкой, закинутой за левое ухо.

– Мне нужен секретарь парторганизации, – немного смутившись, сказал Газинур.

– Это я как раз и буду, – спокойно произнёс человек в пенсне. – Садитесь, пожалуйста.

Газинур смутился ещё больше. Он был в нерешительности – сесть или нет? Когда он входил, бывало, к Гали-абзы, то тоже ощущал в себе не страх, конечно нет, а какую-то внутреннюю скованность. Но Газинур никогда не стеснялся его. А здесь он стесняется, – должно быть, потому, что в первый раз.

Всё же он присел на краешек стула и, даже не объяснив, кто он такой, горячо изложил свою жалобу. Секретарь не прерывал его. Сняв пенсне, он потёр пальцами под глазами и снова надел. Увлечённый Газинур не приметил даже, какого цвета у секретаря глаза, но, почувствовав вдруг, что глаза эти внимательно наблюдают за ним, сбился.

– Говорите, говорите, – ободрил его секретарь.

– Я всё сказал, товарищ секретарь, – не замечая, что от волнения безжалостно мнёт в руках свою кепку, отвечал Газинур. – Не разъединяйте нас, найдите нам такую работу, чтобы всем на одном участке… Любую, мы от работы не отказываемся… Лес пилить, на подводах работать, сучья обрубать – нам всё равно.

– Вы член партии? – спросил секретарь.

– Нет.

– Комсомолец?

– Нет, я беспартийный, – покраснел Газинур.

По мере того как Газинур рассказывал, кто он и откуда, взгляд секретаря становился всё пытливее. Газинуру это не очень понравилось: «Можно подумать, золотые часы нашёл, так рассматривает».

Когда секретарь встал, он оказался значительно выше и шире Газинура. Газинур почувствовал себя перед ним совсем мальчишкой. Смущение, которое было исчезло во время разговора, сейчас снова овладело им. Сумел ли он рассказать всё как следует? Не перепутал ли чего?

Если бы по-татарски!.. Ведь по-русски не всегда найдёшь нужное слово. Газинур беспокойно поглядывал на секретаря в ожидании ответа… Что он скажет?

Секретарь положил ему на плечо свою руку. Газинур вскочил. Он понял всё, прежде чем секретарь успел произнести слово. Понял и успокоился.

– Хорошо, товарищ Гафиатуллин. Сейчас ступай домой, успокойся сам и товарищей успокой. Всё уладим, дай только вернётся начальник. Никуда вы с этого участка не поедете.

Газинур возвращался лесной дорогой, стиснутой с обеих сторон высокой стеной стройных сосен. Тук-тук, – стучат его сапоги по бревенчатом настилу для автомашин, широкой бороздой протянувшемуся далеко в глубь леса. На сердце у него такая большая радость, на душе так светло, будто он держит в объятиях весь мир. Размахивая в такт своим шагам зажатой в руке кепкой, он во всю мочь распевает:

В лес войдёшь – свисти, да посильней,

Чтоб листва посыпалась с ветвей…

Товарищи давно поджидают его, растянувшись на траве возле барака. Вот из потонувшего в сумерках леса послышалась бодрая песня. Все, как один, поднимают головы.

– Наш Газинур возвращается.

– Настоял, видно, на своём, – догадывается Гарафи-абзы, и худощавое лицо его светлеет.

Даже угрюмое лицо Газзана немного оживляется. Показавшийся из лесу Газинур машет рукой и ещё издали кричит:

– Не уходим, остаёмся!..

XIV

Прошло около двух месяцев. Потянулись холодные, дождливые осенние дни. С каждым днём всё более оголялись берёзы, шелестевшие своей точно литой из золота листвой, молоденькие красно-жёлтые осинки и клёны. Лишь сосны, пихты да угрюмые ели не расстаются со своей зелёной хвоей – они все так же пышны, как и летом, только чуть потемнели.

Не слышно в лесу и щебета птиц – они давно уже улетели в тёплые края. А неделю назад Газинур видел на озере в глубине леса диких уток. Они то садились на воду стаей, то, отплывая поодиночке к середине озера, взлетали, вытянув шеи. «Должно быть, молодые селезни, – решил Газинур. – Ишь, играют, как на свадьбе». Не успел он это подумать, как от стаи отделился крупный зеленоголовый селезень. Поведя вокруг головой, он вдруг закричал так печально, что у Газинура защемило сердце. В ту же минуту утки дружно поднялись в воздух и закружили над озером.

«С родными местами прощаются, – подумал Газинур. – Люди говорят: даже дым на родине сладок».

Покружив над озером, утки выстроились треугольником и потянулись на юг. Газинур долго, пока они совсем не скрылись из глаз, смотрел им вслед. Острая тоска по Миннури вдруг сжала ему сердце.

Но Газинур был слишком деятельной натурой, чтобы тоска могла поглотить его надолго. С каждым днём всё глубже входил он в жизнь леспромхоза, постоянно открывая в ней для себя что-нибудь новое, и радовался этому новому с чисто юношеской непосредственностью.

Незаметно подошла холодная уральская зима. На работу по утрам он ходил теперь обычно с Карпом Васильевичем. Если один, случалось, замешкается, другой поджидает. Карп Васильевич шагает по-стариковски медленно, очки у него сдвинуты на самый кончик носа. Газинур рядом с ним напоминает жеребёнка, готового пуститься вскачь. Делянка для Газинура вроде площадки сабантуя.