Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Гарафи-абзы и все остальные пытались по-товарищески его уговаривать. Но Газзан ничего не хотел слушать.

– Я не ребёнок, мне нянька не нужна, – упрямо твердил он.

Поэтому-то и спохватился о нём Хашим.

– Наверное, где-нибудь возле конторы. Он ведь серьёзно собрался уезжать, – сказал Салим, к которому он благоволил больше, чем к другим.

Не успел он договорить, в барак ввалился, весь в снегу, Газзан. Отряхнув у дверей шапку, он не спеша разделся, и подсев к дверцам уютно потрескивавшей печки, закурил. Газинур, лёжа, в молчании наблюдал. Газзан явно чем-то озабочен. Что у него на уме? Чем живёт этот замкнутый, угрюмый человек? В деревне Газзан считался середняком, в колхозе держался всегда в тени, ни на одном собрании слова не вымолвит.

– Начальству виднее, мы люди маленькие, – говорил он, если к нему начинали особенно приставать.

Даже новость о Морты Курице ничуть его не удивила.

– Видно, в каменном мешке захотелось посидеть, – отмахнулся Газзан.

Это безразличие земляка больно кольнуло Газинура, но он не подал виду и перевёл разговор на другое:

– Газзан-абы, я слышал, ты собираешься уезжать. Это верно?

Газзан сердито посмотрел из-под насупленных бровей на Газинура, положил обе руки на стол, отвернулся и только тогда произнёс:

– Если удастся, есть у меня такое намерение.

Не решаясь вступить в открытую стычку, Газинур взял его за руку:

– Что ты говоришь, Газзан-абы?! В лесу начинается самая горячая пора. Всё равно что наша уборочная. Я слышал, против прошлого года план увеличен вдвое.

Газзан отмалчивался, глядя в сторону. Газинур взглянул на Хашима, на Салима, на Гарафи-абзы: «Ну, что же вы молчите?»

– Газинур правильно говорит, сейчас уйти отсюда будет нечестно, – поддержал Гарафи-абзы.

Хашим тоже поддакнул. Салим в разговор не вмешивался, словно то, о чём шла речь, его не касалось. Газзан буркнул себе под нос:

– План и без нас выполнится… Мы здесь не основная сила, в пристяжке идём.

Успевший отойти Газинур одним прыжком оказался у койки Газзана. Стоявшая на столе помятая керосиновая лампа закачалась и едва не опрокинулась.

– Не бесись ты, словно разъярённый бык, – насупил брови Газзан.

– В пристяжке, говоришь?! План и без нас, говоришь, выполнят?.. – задохнувшись, прокричал Газинур. – Золотой, оказывается, ум у тебя, Газзан-абы! Когда мы обратились с просьбой – для нас сделали, а теперь, когда производству требуется, чтобы люди работали в полную силу, – так и хвост на спину, точно тёлка, укушенная оводом!.. Как же это так получается, Газзан-абы?

Газинур подошёл к Гарафи.

– Ты среди нас старший. Когда уезжали из колхоза, Ханафи-абы наказывал, чтобы не пришлось «Красногвардейцу» краснеть за нас. Скажи Газзану, должен же он послушаться тебя.

Приподняв голову с подушки, Гарафи поглядел сначала на Газинура, потом на Газзана, и Газинур уловил в его взгляде смущение: ему явно не хотелось «обидеть» Газзана. Но Газинур не отступал:

– Нет, Гарафи-абзы, ты прямо, без увёрток, скажи. А уж если Газзан-абы не послушается и тебя, скажет, что у него своя голова на плечах, ну что ж, тогда пусть уходит. Только я от Газзана-абы такого не ожидал. Ведь он не Морты Курица.

На это Газзан не нашёлся что ответить.

XV

И всё же однажды, придя с работы, Газинур увидел, что койка Газзана опустела. Газинур очень огорчился. Одетый бросился на постель, закинул руки за голову и долго лежал так, уставившись в одну точку. Правда, утром, когда расходились на работу, Газзан, по старому татарскому обычаю, долго жал обеими руками землякам руки, обещал сообщить, куда и как он устроится. Но Газинур ещё надеялся – одумается, не уйдёт земляк, не лягнул же его в самом деле жеребёнок в голову, чтобы решиться на такое… Теперь поздно. Газзан уехал.

К Газинуру подсел Володя Бушуев.

– Грустишь? – голубые Володины глаза глядели сочувственно, по-родственному. – Сбежал всё же земляк-то?

– Сбежал, – сказал Газинур, не отводя глаз от невидимой точки на потолке. – На поиски тёплого местечка пустился. Позор!

Газинур рывком поднялся и сел.

– Если бы ты знал, товарищ Володя, как он этим своим уходом меня обидел! – Он приложил к груди свою большую, вспухшую, покрасневшую от ветров и морозов руку. – Словно ножом пырнул. Эх! А ещё из нашего колхоза, из «Красногвардейца»… Кажется, легче было бы, если бы он побил меня. Как показаться теперь на глаза Павлу Ивановичу?!

– Не горюй, Газинур, – Володя мягко положил руку ему на плечо. – Газзана теперь ты всё равно не вернёшь. Давай лучше подумаем, как бы нам поразумнее проводить свободные вечера. Ты знаешь, что я уже второй год на заочном отделении лесного техникума? И тебе, Газинур, надо бы взяться за учёбу. У тебя пойдёт!

Газинур заметно оживился.

– Я бы, Володя, хотел учиться на монтёра… или на слесаря, – сказал он мечтательно. – Думаем строить в колхозе электростанцию. – Перед глазами Газинура встала Гюлляр. – Мы уж и место для неё наметили, – добавил он, улыбаясь.

– Очень хорошо. У меня есть друг… Мишу Степанова знаешь?

Газинур кивнул головой.

– Замечательный электрик. Он тебя научит всем тонкостям своего ремесла. И ещё, Газинур, не мешало бы тебе поучиться русскому языку. Говоря откровенно, ты здорово коверкаешь русский язык, ну прямо что трактор-лесовоз сучья. Скоро приедет Катя, дочь Павла Ивановича. Она у нас ведёт кружок для малограмотных. Вот и будешь с нею заниматься.

– А где она сейчас?

– Она в городе, сдаёт экзамены, учится на врача.

Когда начались регулярные занятия, у Газинура не оставалось ни одного свободного вечера. То беги к Карпу Васильевичу на «лесные занятия» – так называл он техминимум, – то к Мише Степанову – изучать электродело, то в красный уголок, к Кате, – учиться русскому языку, то на кружок политграмоты. Но особенно нетерпеливо ждал он Катиных занятий. Эта молоденькая русская девушка с пышными, как облачко, волосами, с чуть печальным взглядом светло-карих глаз, когда была серьёзна, и с лукавыми ямочками на щеках, когда улыбалась, с необычайным терпением занималась с ними русским языком, а из-за Газинура иногда даже оставалась на час-два лишних. У Газинура был довольно богатый запас русских слов, умел он и фразу составить, но сильно путал ударения и роды. Топор, пила, дерево – всё у него получалось на татарский лад, одного, мужского рода. Катя настойчиво добивалась от него, чтобы он, разговаривая по-русски, забывал на время о татарском. Подметив любовь Газинура к песне, Катя стала задавать ему учить их наизусть. Иногда после занятий пела с ним русские песни – так он легче привыкал правильно произносить слова. Каждый раз