Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вижу, привыкаешь к работе?

– Понемногу, Павел Иванович.

– Вот и хорошо. Организуем для вас учёбу, будете ходить на политкружок, а потом русской грамоте начнёте учиться. Идёт?

– Идёт, товарищ парторг.

Газинур проводил его тёплым взглядом. Вот ведь какой человек! Вроде и не сказал ничего особенного, а, словно солнышко, обогрел…

Перед концом рабочего дня к Газинуру подошёл Карп Васильевич. Газинур, почёсывая затылок, стоял возле длинного кривого ствола.

– Что задумался, Газинур?

– Да вот, соображаю, Карп Васильевич, что бы такое путное сделать из этого горбуна. И так пустить под распиловку плохо, и этак не очень хорошо. И на дрова пустить жалко. Пока вырастет второе такое, лет сорок, а то и все пятьдесят придётся ждать.

Карп Васильевич ощупал бревно глазами, с лёгкой улыбкой покачал головой, сосредоточенно покрутил свой рыжеватый ус и сказал:

– Мысли у тебя правильные, дружок. Раньше чем начинать разметку, всегда следует хорошенько подумать… Семь раз отмерь, один отрежь. Отрезанного не приклеишь. Но и теряться не следует. Вот этот толстый, с синевой конец пойдёт на дрова. – Карп Васильевич отмерил примерно метр от комля и сделал зарубку топором. – Остальное распилим на метровые брусья. Ну теперь смотри, что получилось. Кривизна и выпрямилась. Понял?

Газинур благодарно кивнул старику и перешёл к следующему бревну. Покручивая кончики усов, Карп Васильевич наблюдал за его работой. Ему особенно нравились в Газинуре две черты: способность всё понимать с полуслова и трудолюбие.

Когда возвращались домой, Газинур обратил внимание старика на ярко горевшие в вечернем сумраке леса костры:

– Говорят, что в лесу дрова не ценят, – и верно. Сколько сучьев сжигаем каждый день! А в наших краях мучаются из-за охапки дров.

– Их жгут не из расточительства, Газинур, – отозвался Карп Васильевич, шагавший, заложив руки за спину, рядом со своим учеником. – В лесу, видишь ли, не должно быть мусору. В мусоре легко разводятся злые враги дерева: разные черви, жуки и другая пакость. Это одно. А кроме того, летом мусор – лишняя пища для огня.

– Так разве ж нельзя как-нибудь использовать сучья? Почему непременно сжигать? – горячо перебил Газинур.

Старик ответил не сразу. Видимо, он и сам много думал об этом и от других не впервые слышал этот вопрос.

– Да, – в раздумье протянул он, – из этих вот, например, пихтовых сучьев, если их надлежащим образом переработать, можно было бы получить и уксусную кислоту, и метиловый спирт, и много других полезных химических веществ. Не доходят руки у лесохимиков.

– Что значит не доходят? Плохо стараются! Взять да и написать о них в газету. Небось продёрнут хорошенько в газете – глазом не успеем моргнуть, как они сюда явятся. В нашем районе был один такой агроном – не ездил в колхозы, а написали о нём в газете – каждый день стал наезжать.

– Писали уж, Газинур, – улыбнулся Карп Васильевич наивности парня. – В Москве над этим вопросом ломают головы большие учёные.

От этих слов старого маркировщика горячность Газинура несколько поостыла. Раз Москва знает, раз ломают головы учёные, стало быть, действительно нелёгкое дело. Всё-таки он не удержался:

– Тогда надо написать этим учёным – пусть быстрее пошевеливаются. А то ведь какую уйму сучьев сжигаем каждый день!

Они шли по вырубке, где остались только молодые деревца; некоторые из них поломал трактор. Карп Васильевич остановился около примятой сосенки и, покачав головой, крепко ругнул «беспутных» трактористов.

– Настоящий лесоруб думает не только о рубке, но и о выращивании леса. Нельзя жить только сегодняшним днём, надо смотреть на годы, на десятки лет вперёд.

Старик заботливо поднял одну поваленную сосенку, другую. Газинур помогал ему.

– На том вон участке, помнится, работал Владимир Бушуев. Он не спилит дерева, пока не подумает, куда его свалить, чтобы молодую поросль не порушить. Смотри! – старик показал на широкую поляну, где вразброс стояли молодые сосны. – Ни одну не повредил ведь! Вот это лесоруб!

Они поднялись на горку. Злой зимний ветер больно ущипнул Газинура за подбородок. Карп Васильевич показал на тянувшийся вдали длинный эшелон высоко гружённых платформ.

– Видел, сколько древесины с твоим клеймом пошло на стройки! Ты только представь себе, Газинур, – где-то в Москве или в Ленинграде, в Киеве, Ташкенте, в Казани или ещё в каком-нибудь городе такой же вот старый придира, как я, просматривает клеймённую тобой партию леса. Он очень требователен, ему подавай древесину наилучшего качества – ведь только из хорошего материала делается хорошая вещь. Чуть прищурив глаза, старый мастер смотрит на дерево с твоим клеймом и говорит: «Пойдёт!» Запомни, Газинур, старики не щедры на похвалу, и уж если сказал такой «пойдёт», значит, действительно материал первоклассный. Понимаешь?

– Понимаю, – негромко произнёс Газинур. Крупными хлопьями повалил снег. Газинур вернулся в барак в набухшей от мокрого снега стёганке, но в прекрасном настроении. Раздевшись, развесил сырую одежду возле печки и прыгнул на койку.

– Замёрз? – спросил сидевший на соседней койке Гарафи.

– Было бы на душе тепло, Гарафи-абзы, тогда и тело не стынет, – как всегда, со смешком ответил Газинур.

Хотя в рабочее время Газинур редко виделся со своими земляками – все четверо возили на лошадях лес, – зато вечера они всегда проводили вместе: вместе ходили в столовую, в кино, на собрания. С чего бы ни начался у них разговор, он всегда возвращался к родному колхозу.

Они будто и не уезжали из «Красногвардейца» – так хорошо были им известны все новости и перемены в колхозе: земляки аккуратно раз в неделю получали письма от родных. Чаще всего приходили письма к Хашиму. Альфия щедро расписывала в них колхозные дела. Самое интересное Хашим читал товарищам вслух.

Только Газинуру с самого начала не было счастья в письмах. Правда, от отца, от матери, от брата Мисбаха письма шли аккуратно, одна Миннури почему-то не отзывалась. Или уж забыла его? Или случилось что? Газинур слал ей письмо за письмом. Даже песней изъяснялся, чтобы покрасивее сказать о своей любви.

По тебе скучаю очень, вся душа моя в огне.

Может, средство для терпенья ты нашла, —

пришли и мне! —

писал он, давая ей понять, что ждёт не дождётся ответа. Просил не забывать о нём. Но ответа всё не было. Товарищи иногда сочувствовали Газинуру, а иногда и подсмеивались:

– Есть ли время-то у неё писать тебе? Лежит, небось, белым зайчиком в чьих-нибудь объятиях.

Особенно допекал его Салим. Прямодушный, доверчивый Газинур не допускал мысли, чтобы Салим мог делать это с какой-то скрытой целью. Он, конечно, знал, что Салим неравнодушен к