Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Сегодня Газинур, раздевшись после работы, только присел на кровать, как подошёл Гарафи-абзы.

– Ну, Газинур, что дашь на радостях? – вытащил он из-под лежавшей на тумбочке газеты два письма.

– Мне?! – крикнул Газинур, протягивая руку. – От кого, Гарафи-абзы?

– Э, нет, сначала скажи, что обещаешь, тогда и тянись.

– Чего ни захочешь, всё отдам, Гарафи-абзы. Давай уж скорее!..

Одно было от Миннури, другое – от Гюлляр. Газинур вскрыл сначала письмо Миннури. После первых же строк лицо его расцвело, будто озарённое солнечным лучом.

Письмо было очень длинное. Вначале шли одни колхозные дела. Миннури писала, что за досрочное выполнение хлебопоставок председателя колхоза Ханафи премировали патефоном – это уже пятый патефон, Ханафи смеётся: «Кроме патефонов, ничего не беру»; говорит, что колхозники довольны, получат на трудодень не меньше семи-восьми килограммов; что Гали-абзы по возвращении с Кавказа, где он лечился, работает на старом месте; что Сабир-бабай по-прежнему живёт только своими лошадьми. Морты Курицу арестовали. В Бугульме состоялся показательный суд. В районе орудовала, оказывается, целая шайка. Внезапная болезнь колхозных коней – их дело…

– Вот собака! – воскликнул возмущённый Газинур и, вспомнив о своей тогдашней оплошности, весь вспыхнул.

Как прав был тогда Гали-абзы, отругав его. Лишь теперь Газинур до конца понял всю недопустимость своего легкомысленного поступка. Правда, ещё тогда же, в колхозе, у него были сомнения, – не вражеское ли это дело, но он как-то не хотел верить этому и скорее склонен был думать, что внезапное заболевание коней лишь несчастный случай. Теперь же, когда он узнал, что негодяй Морты разоблачён, при одной мысли о том, что тот мог погубить всех колхозных коней, его пробрала дрожь.

– Вот собака! – повторил он гневно.

– Что случилось? – спросил Гарафи-абзы.

– Помните, незадолго перед нашим отъездом заболели лошади… Оказывается, это дело рук Морты Курицы.

– Что ты говоришь?!

– Вот Миннури пишет… – И Газинур прочитал это место вслух.

Немного успокоившись, Газинур стал читать письмо дальше.

Сама Миннури сильно болела и вынуждена была бросить учёбу в железнодорожном училище и возвратиться в колхоз. Сейчас её здоровье улучшается. У Хашима с Альфиёй переписка не прекращается. Они уже договорились, что летом, когда Хашим вернётся, сыграют свадьбу. Нынче осенью свадеб в колхозе будет много. Парни и девушки прямо с ума сходят. Альфия уже перины приготовила.

Прервав на минуту чтение, Газинур крикнул Хашиму, который играл в домино в другом конце барака:

– Эге, коротыш! Поди-ка сюда, тут все твои сердечные дела раскрыты…

Затем Миннури обращалась к Газинуру.

«…А ты, Газинур, душа моя, когда же ты вернёшься домой? Может быть, ты уже и забыл меня совсем… Я из-за тебя скоро жёлтая стану, как лимон. А мне без тебя белый свет не мил. Газинур, любимый мой, звезда надежды моей, возвращайся скорей…»

О Салиме Миннури не вспоминала ни словом, даже привета не передавала.

Письмецо Гюлляр было тёплым и дружеским. Она благодарила Газинура за память, писала, что после его отъезда в колхозе сразу стало скучнее, что в Казани они с Фатымой часто вспоминают о нём. Девушка просила Газинура не забывать о данном обещании учиться, овладеть какой-нибудь специальностью.

Хотя в письме Гюлляр не было ни глубокой грусти, ни признаний в любви, как в письме Миннури, оно доставило Газинуру искреннее удовольствие. Его радовало, что где-то, пусть далеко, в Казани, живёт милая девушка Гюлляр. Так радует глаз человека звёздочка, мерцающая в вышине, – хоть и далёкая, она ведь украшает нашу жизнь.

Хашим с Салимом, бросив игру, подошли к Газинуру.

– Открылись врата счастья и для нашего парня. Сразу два письма – и оба от девушек! – подмигнул им Гарафи.

– Газинур норовит сразу двух зайцев за хвост поймать, – уколол Салим.

– Ну-ка, Газинур, прочитай, что там расписала обо мне сладкая редька, – с улыбкой сказал Хашим.

– Может быть, Газинур прочтёт всё подряд, с самого начала? – вставил лукаво Гарафи.

Газинур весело повёл чёрными глазами.

– Не слишком ли жирно будет, Гарафи-абзы? Хашим ни одного письма Альфии не прочёл ещё нам полностью. Ну ладно, слушайте!

И Газинур начал читать письмо Миннури. Салим тотчас же отвернулся и закурил. От нежных слов, с которыми девушка обращалась к Газинуру, лицо Салима всё более мрачнело, зелёные глаза сузились. Когда же Газинур дошёл до строчек о Морты Курице, он вдруг всем корпусом повернулся к Газинуру.

– Неужели это правда? – подойдя вплотную, произнёс Салим, когда Газинур кончил читать. – Так это Морты Курица отравил тогда лошадей?..

– Не станет же Миннури писать пустое. Значит, правда, – ответил Гарафи-абзы. – А мы-то хороши! И не заметили, что среди нас ходил волк в овечьей шкуре.

– Вот сволочь! – Салим потряс в воздухе кулаком. – И подумать, что из-за него могли обвинить честного человека… Чего тогда обо мне не говорили…

Салим бушевал, пока не заметил, что земляки втихомолку подсмеиваются над ним. Отойдя в сторонку, он опять закурил, но теперь затяжки у него были более ровные. Как и у всех мелочных людей, возмущение Салима было недолгим и неглубоким и улетучилось, как дым от папиросы: любое событие волнует таких людей лишь с точки зрения их личной судьбы. Если событие их лично не задевает, они спокойны, будто ничего не случилось. Если, вдобавок, это событие ещё в какой-то степени снимает с них вину, они не только спокойны, они удовлетворены, даже рады ему. Так было и с Салимом. Вначале он испугался: не потому, что в какой-то мере был причастен к делу Морты, нет, – в этом отношении он был совершенно чист, – но… мало ли у человека грехов… Узнав же, что для него всё сошло благополучно, он облегчённо вздохнул, а ничтожная мыслишка о том, что после этого события при умелом повороте он может оказаться чуть не героем минувших дней, эта мыслишка наполнила его сердце тайной радостью.

Если бы товарищи узнали о подлых мыслях Салима, они бы, вероятно, побили его. Но, к сожалению, подлые мысли всегда скрыты куда глубже, чем благородные, и узнать о них не так уж просто. Сидит человек у печки, опёршись локтями о колени, покуривает не спеша, улыбается, и кажется – душа его так же светла, как освещённое дрожащим пламенем лицо его. И никому невдомёк, какие гаденькие замыслы вынашивает он в своей голове…

– А где наш Молчун? – спохватился Хашим.

Газзана в бараке не было. С ним творилось что-то странное. Возвращался он в последнее время очень поздно и частенько навеселе. В трезвом виде из него арканом слова не вытянешь, когда же выпивал, то говорил