Энн из Зеленых Мезонинов - Люси Мод Монтгомери

– Я не могу не плакать. Моё сердце разбито. Судьба ополчилась против меня. Мы с Дианой разлучены навеки. Ах, Марилла, я и не думала, что всё так закончится, когда мы давали друг другу обеты дружбы.

– Энн, не глупи. Миссис Барри передумает, когда узнает, что ты не виновата. Полагаю, она решила, что ты захотела так пошутить. Лучше сходи к ней и всё объясни.

– Мне не хватит мужества взглянуть в глаза оскорблённой матери Дианы, – вздохнула Энн. – Марилла, может быть, лучше вы сходите? Вы куда почтеннее меня. Вас она скорее выслушает.

– Что ж, схожу я, – сказала Марилла, подумав, что это, пожалуй, и правда будет разумнее. – Не плачь, Энн. Всё наладится.

Но Марилла с этим выводом, как оказалось, поспешила. Энн ждала её возвращения из Яблоневого Склона и, едва завидев, бросилась на крыльцо встречать.

– Ах, Марилла, я вижу по вашему лицу, что всё напрасно, – печально сказала она. – Миссис Барри не простит меня?

– Миссис Барри! – фыркнула Марилла. – Из всех неблагоразумных женщин, что я встречала, она – самая невыносимая. Я сказала ей, что произошла ошибка и ты не виновата, но она попросту мне не поверила. Да ещё и не преминула упрекнуть меня за моё вино, дескать, я всегда говорила, что от него нельзя захмелеть. Я прямо ей заявила, что смородиновое вино по три стакана зараз не пьют и что, будь у меня такой жадный ребёнок, я бы отрезвила его хорошей поркой.

С этими словами глубоко расстроенная Марилла стремительно прошла в кухню, оставив на крыльце совсем растерянное дитя. Недолго думая, Энн, даже не взяв шляпу, ступила в холодные осенние сумерки. Твёрдым шагом она прошла по увядшему полю клевера, миновала бревенчатый мостик и пересекла еловую рощу, освещённую бледной, низко висящей луной. Миссис Барри, открывшая дверь в ответ на робкий стук, обнаружила на пороге маленькую просительницу с побледневшими губами и умоляющими глазами.

Её лицо сделалось суровым. Миссис Барри всегда крепко держалась за свои предубеждения и неприязнь, а сердилась холодно и упрямо. Преодолеть такой гнев труднее всего. Конечно, стоит отметить, что она искренне верила, будто Энн умышленно напоила Диану, и честно стремилась оградить свою дочь от дальнейшего общения с такой девочкой.

– Чего тебе? – сурово спросила она.

Энн умоляюще сложила руки.

– Ах, миссис Барри, умоляю вас, простите меня. Я не хотела… спа… спаивать Диану. Разве я могла бы? Только представьте себя на месте бедной сиротки, которую приютили добрые люди и у которой во всём мире есть лишь одна сердечная подруга. Разве вы стали бы нарочно её спаивать? Я думала, это просто малиновый сироп. Я была совершенно убеждена, что это просто малиновый сироп. Ах, пожалуйста, не запрещайте нам с Дианой играть. Это омрачит всю мою жизнь.

Эти слова, которые тотчас бы растрогали добрую миссис Линд, не произвели на миссис Барри никакого впечатления, а лишь ещё больше её разозлили. Ей показалось, что за высокопарными речами и выразительными жестами Энн скрывается насмешка. Холодно и жестоко она ответила:

– Я считаю, что твоё общество не подходит Диане. Иди домой и научись вести себя как следует.

Губы Энн задрожали.

– Не позволите ли вы увидеться с Дианой хотя бы разок, чтобы попрощаться? – взмолилась она.

– Диана уехала с отцом в Кармоди, – отрезала миссис Барри, зашла в дом и захлопнула дверь.

Энн вернулась в Зелёные Мезонины в смиренном отчаянии.

– Умерла моя последняя надежда, – сказала она Марилле. – Я сама пошла к миссис Барри, и она обошлась со мной крайне оскорбительно. Марилла, по-моему, она весьма дурно воспитана. Остаётся только молиться, хотя я плохо верю, что это поможет, потому что даже сам Господь Бог вряд ли справится с такой упёртой женщиной, как миссис Барри.

– Энн, нельзя так говорить, – пожурила Марилла, изо всех сил стараясь подавить грешное желание рассмеяться, которое в последнее время одолевало её всё чаще и чаще. Впрочем, позднее этим же вечером, рассказывая о злоключениях Энн Мэттью, она вдоволь насмеялась.

Однако когда перед сном Марилла заглянула в комнату Энн и обнаружила, что та уснула в слезах, её охватила непривычная нежность.

– Бедняжка, – прошептала она, убирая прядь волос с заплаканного личика Энн. Затем она наклонилась и поцеловала её разгорячённую щёку.

Глава XVII

Новая цель в жизни

На следующий день Энн сидела у кухонного окна за лоскутным одеялом, как вдруг заметила на улице Диану: та стояла возле Купальни Дриады и загадочно подзывала её знаками. В мгновение ока Энн оказалась за порогом и помчалась к лощине, полная изумления и надежды. Однако надежда в её глазах угасла, когда она увидела удручённую Диану.

– Твоя мама не передумала? – запыхавшись, спросила она.

Диана печально покачала головой.

– Нет, Энн. Она навсегда запретила мне играть с тобой. Я всё плакала и плакала и говорила, что ты не виновата, но это не помогло. Я едва уговорила её разрешить нам попрощаться. Я должна вернуться через десять минут, и она сказала, что будет следить по часам.

– Разве возможно проститься навеки всего за десять минут? – сквозь слёзы промолвила Энн. – Ах, Диана, обещаешь ли ты свято хранить память обо мне, подруге юных дней твоих, даже если на жизненном пути тебе встретятся друзья дороже?

– Конечно, обещаю, – всхлипнула Диана, – и никогда мне не повстречать другой сердечной подруги, да и не нужна мне другая. Никого я не смогу полюбить так, как люблю тебя.

– Ах, Диана! – воскликнула Энн, всплеснув руками. – Ты меня любишь?

– Ну конечно. Разве ты не знала?

– Нет. – Энн глубоко вздохнула. – Я думала, что я тебе нравлюсь, но и не смела надеяться на твою любовь. Ох, Диана, я и представить не могла, что кто-то способен меня полюбить. Сколько я себя помню, никто никогда меня не любил. Ах, как это чудесно! Этот луч света будет вечно озарять тьму пути, который мне предстоит пройти без тебя, моя дорогая Диана. Скажи это ещё раз!

– Я люблю тебя всей душой, Энн, – твёрдо произнесла Диана, – и всегда буду любить, не сомневайся.

– И я во веки веков буду любить тебя, Диана. – Энн торжественно протянула руку. – Словно звезда в ночи, память о тебе будет освещать моё одинокое будущее, как в той книге, которую мы читали. О Диана, дай же мне на прощание прядь своих иссиня-чёрных локонов, и я вечно буду ею дорожить.

– А у тебя есть чем её отрезать? – деловито