Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

руки попал «столик-сам-накройся», Домела охотно принимал всевозможные щедрые предложения, которые посыпались на него со всех сторон. Ел, пил, развлекался, ночевал в роскошных отелях и особняках Эрфурта, Готы, Веймара. Ему не нравилось, когда его называли «Ваше высочество». С поистине королевской скромностью он предпочитал быть просто «принцем» или даже просто Вильгельмом.

«В моей голове что-то щёлкнуло, — признался Домела во время следствия, — и с тех пор я стал обрастать новой кожей». Криминалистам и психологам давно известно, что почти каждый самозванец в той или иной степени верит собственной лжи. Известно и другое: чем глубже такой актёр вживается в блестящую роль, тем чаще и болезненнее накатывают на него воспоминания об отнюдь не блестящем прошлом. Пытаясь заглушить боль, он лицедействует ещё отчаяннее… Почувствовав, что находится на грани нервного срыва, Домела решил выйти из игры: вступить во французский Иностранный легион под скромным именем Йозеф Валецки. На железнодорожном вокзале в Ойскирхене его арестовали.

Следствие длилось шесть с половиной месяцев. На суде эксперт-психолог, а также большинство свидетелей заявили, что ложный принц всегда производил впечатление человека глубоко порядочного, держался уверенно и в то же время скромно. Общественность, проявившая к этой истории чрезвычайный интерес, восприняла «преступление» Домелы скорее как забавную шалость, чем как злодеяние, да и сам он, по наблюдению психолога, мальчишески радовался шумному успеху своей проделки. Возмущены были лишь представители консервативных националистических кругов — очевидно, тем, что отпрыски знатнейших немецких семейств стояли навытяжку перед плебеем, да ещё и иностранцем. Если в этом факте и было нечто постыдное, то стыдиться, вероятно, следовало им, а не ему.

Адвокат фон дер Хайден произнёс убедительную речь, отметив, что Харри Домелу уже не раз сравнивали с капитаном из Кёпеника, однако это уподобление не совсем верно. Да, оба они самозванцы, но если второй точно знал, чего хочет, и достиг своей цели в результате тщательно спланированной операции, то первый лишь пользовался тем, что само шло в руки, зная только одно — чего он не хочет. Умереть на улице от голода и холода. Стараясь избежать этой участи, Харри Домела не столько лгал сам, сколько использовал чужие заблуждения. Mundus vult decipi[4] — в наше бурное время, когда граница между иллюзией и реальностью так размыта, это верно, как никогда. Виноват ли подсудимый, что весь Анхальтский вокзал, где его не раз арестовывали за попытку отогреться и вздремнуть, вдруг встал перед ним по стойке «смирно»? Виноват ли Домела, что государство наказывало его за нищенство, не давая ему разрешения на работу? Был ли хоть один честный путь, которого оно перед ним не закрыло? Как и большинство авантюристов, он скорее играл со своими «жертвами», жил вместе с ними в сообща придуманном мире, нежели причинял им серьёзный вред. Да, Домела ночевал в дорогих гостиницах, не оплачивая счетов, но хозяева не оставались внакладе: ложный принц делал им отличную рекламу. Сам же он не обогатился от своей авантюры: его арестовали, когда он путешествовал в вагоне четвёртого класса.

После сорокапятиминутного совещания суд приговорил обвиняемого к семи месяцам тюрьмы. Время, проведённое под стражей, ему зачтено. Через десять дней он выйдет на свободу. На традиционный вопрос: «Согласны ли вы с приговором?» — Харри Домела ответил: «Нет».

Х. Рабен

Последнюю статью Эрни просмотрела бегло, потому что знала эту историю. Её продолжение тоже — отчасти благодаря работе у Вернера, отчасти благодаря профессиональной осведомлённости Ютты обо всём и вся. Вскоре после ареста Домелы издательства принялись наперебой добиваться права на публикацию его автобиографии. Книга ещё не была написана, а редакторы уже строчили аннотации, восхваляющие «новый плутовской роман, полный искромётного уленшпигелевского юмора». Дебютное сочинение жульничающего писателя или пишущего жулика имело ожидаемый успех. Видимо, между профессией литератора и ремеслом самозванца немало общего, раз многие мошенники так неплохо владеют пером: Жорж Манолеску, князь Петрофф, капитан из Кёпеника, Игнац Штрасснофф — все эти «короли авантюристов», сменявшие друг друга каждые несколько лет, продавали свои мемуары многотысячными тиражами. Харри Домела не стал исключением. Он сделался знаменитостью и уже под своим именем, а не под чужим приобрёл действительно лестные для себя связи. Среди его новых приятелей, вместе с ним смеявшихся над тем, как ловко он облапошил кучку надутых монархистов-милитаристов, было два нобелевских лауреата: Гауптман и Эйнштейн. Книга принесла Домеле целое состояние, которого, однако, хватило ненадолго. Он поселился в «Адлоне», закатывал пирушки — словом, осуществлял самые смелые мечты своей голодной, бесприютной и бесправной юности. Как-то раз дал посыльному из издательства сто марок на чай. Купленный Домелой кинотеат-рик в Старом Моабите крутил один-единственный фильм — о нём, с ним в главной роли — и через пару месяцев прогорел.

Вскоре после того как Эрни в магазине Вернера с нетерпением взяла в руки свеженького, пахнущего типографией «Фальшивого принца», её сочувствие к Домеле, зажжённое, пока он сидел, Тухольским, Ольденом, Слингом и другими его защитниками, несколько поостыло. Нет, книга не была написана плохо. В ней действительно было много смешного и ещё больше грустного. Печальнее всего Эрни показалось то, что лучшими порами своей доавантюрной юности Домела называет те периоды, когда он воевал в балтийской добровольческой армии и служил в рейхсвере. После Ремарка и Барбюса, да даже после Юнгера, которого не назовёшь пацифистом, Эрни была убеждена, что любить солдатскую жизнь может только тот, в ком умерло всё человеческое. Разумеется, те бои, в которых участвовал юный Домела, были менее кровопролитными, чем сражения мировой войны. Но смерть есть смерть, какие тут могут быть степени сравнения? Как необходимость убивать или даже только видеть убийство могла не потрясти четырнадцатилетнего ребёнка, не свести его с ума?

Тон книги в целом отличается сдержанностью, но кое-где всё-таки звучат очень даже пронзительные ноты — там, где Домела описывает, как батрачил на ферме в Бранденбурге, как вкалывал на заводе, пока не довёл себя до больницы… Работа лакея в богатом берлинском доме была, конечно, не так тяжела, но и она не принесла мальчику ничего хорошего. Когда хозяйка-баронесса ни с того ни с сего отказалась от его услуг, это означало, что он опять будет выброшен на улицу с парой марок в кармане. Чтобы хоть как-то протянуть несколько дней, он после долгих колебаний решился прихватить две серебряные ложки и был пойман. Юного Домелу повели в наручниках по Курфюрстендамм. Своё тогдашнее «падение» он воспринял очень и очень болезненно, хотя его руки, руки солдата, уже давно не были чисты.

Ну а в участке дело в тот раз