Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

А тут ещё эта встреча, которую, между прочим, можно было бы и предвидеть… Перед какой дурацкой дилеммой она поставила Фрица! Теперь он должен как-то выпутываться — на глазах у Ютты и Ха-Йо. Они отошли из деликатности, потому что оба знают Вернера и уже всё поняли.

— Нет, Эрни, я вроде бы ни у кого ничего не украл. Значит, и убегать мне незачем. Прятаться и притворяться слабовидящими мы тоже не станем.

Конечно, Фриц прав. Вернер, очевидно, принял такое же решение — другого, пожалуй, и нет. Вот он уже отделился от своей компании (правильно: этой трогательной встрече лишние свидетели ни к чему) и идёт сюда. Издалека махнул Ютте и Ха-Йо, кивнул Эрни и тихо смеётся:

— Ну? Знакомь нас. Мы ведь тоже в некотором смысле «кровные братья».

Через несколько минут Эрни и Фриц уже сидят в серо-голубых плюшевых креслах и смотрят в оркестровую яму, которая теперь почти всегда пустует. Орган стоит закрытый.

— Всё в порядке, — шепчет Фриц, когда свет гаснет и занавес раскрывается. — Мы могли не прийти сюда сегодня. Вернер мог не прийти сюда сегодня. Но это бы ничего не изменило. Если до сих пор нас устраивало то, что есть, значит, и дальше будет так же.

Эрни слегка сжимает его тонкие длинные пальцы. Быстро ли он сумеет убедить себя в том, что сказал сейчас ей? Будет ли её завтрашний рабочий день нестерпимо или терпимо неловким? Не захотят ли уличные парни в униформе сорвать премьеру фильма про уличных парней без униформы, ворвавшись в зал и устроив потасовку? Гадать не имеет смысла. Эрни силится сосредоточить внимание на экране, и, как ни удивительно, ей это удаётся.

Фильм, хотя и звуковой, начинается пространными титрами, напоминающими зрителю о следующем:

Сегодня на улицах Берлина живут тысячи бездомных подростков — детей войны и послевоенной разрухи. С первых лет жизни они были предоставлены сами себе: отцы их числились убитыми или пропавшими без вести, матери по кусочкам выплёвывали лёгкие на оружейных заводах или загибались над котлами прачечных. Едва научившись ходить, маленькие голодные хищники рыскали по дворам и улицам в поисках пропитания. Теперь кому-то из них четырнадцать, кому-то двадцать. Одному в большом городе не выжить. В поисках поддержки, защиты и человеческого тепла они сбиваются в стаи — как эти девятеро мальчиков и юношей, именующих себя Кровными братьями.

За титрами следует длинный пролог, показывающий, чем и как живут герои. Вот они просыпаются ноябрьским утром на барже, гружённой холодным сырым песком. Вылезают, нахохленные, на берег Шпрее. В восемь часов откроется служба общественного вспомоществования, там, в унылых залах ожидания, можно будет погреться. Перед зданием уже стоит, многократно изгибаясь, очередь безработных. Наконец служитель отворяет дверь и тут же ловко отскакивает в свою будку, чтобы толпа, хлынувшая внутрь, его не затоптала. Кровным братьям повезло, им досталась целая скамейка. Они обессиленно прислонились друг к другу и дремлют, вздрагивая, если чиновничья голова, высунувшаяся из окошка, слишком громко выкрикивает очередной номер.

Ровно в девять, как и обещал, за Братьями приходит Улли — их «бык», то есть главарь. Он добыл им денег на горячий завтрак. Группа перемещается в ближайшую забегаловку, где покупает по чашке бульона и три чёрствых булочки на каждого. К восторгу своих подопечных, Улли достаёт из-за пазухи два кольца ливерной колбасы. Всё это жадно пожирается.

Теперь — работа. Мальчики разбиваются на тройки. Может, в какой-нибудь лавке или на рынке нужны лишние руки за несколько грошей. Может, в киоске дадут под залог куртки стопку газет на продажу вразнос. Для тех, кому не везёт, есть обогревательный пункт, устроенный в старом трамвайном депо. Огромное замусоренное помещение с пыльными окнами битком набито подростками, мужчинами и стариками (женский зал расположен отдельно). Хорошо, что кино пока не передаёт запахов… Прямо под надписью «Любая торговля запрещена» нищенство бойко торгует всем подряд. Ботинки, состоящие из сплошных дыр, обмениваются с доплатой на ботинки умеренной дырявости. Молодое тело предлагается в туалете за двадцать пфеннигов или несколько сигарет. В Тиргартене оно стоит марку или две.

Вечер. Кровные братья снова в сборе и подсчитывают барыши. На ужин с пивом, пережаренными картофельными оладьями и вездесущей колбасой денег хватает. Но если потратиться на ночлежку (сорок пфеннигов с носа за общий соломенный тюфяк с клопами), то на завтра не останется ничего. Улли нашёл более выгодное решение: один сторож за две марки позволит всей компании поспать на пустующем складе. Ворчливый старик со злой овчаркой на коротком поводке тщательно обыскивает мальчиков (вдруг у кого-то из этих паразитов при себе спички?) и запирает их. Они укладываются в деревянные ящики с соломой. Некоторые зарываются так глубоко, что даже голов не видно. Мыши шныряют поверху. Ребята мгновенно засыпают.

Акт I

Вилли снится недавний побег из воспитательного учреждения. Он приехал в Берлин под поездом, весь в масле, копоти и еле живой от страха. Пронизывающий ледяной ветер, металлический грохот и лязг, камни, отскакивающие снизу, искры из-под колёс. Стоит разжать окоченевшую руку, и ты фарш… Тогда Вилли почти поверил, что весь этот ужас послан ему в заслуженное наказание. Надо было слушаться воспитателей и быть им благодарным — за суп из половой тряпки с ароматом керосина, за возможность тяжело и монотонно трудиться под их надзором, за окрики и побои.

Акт II

Марку снятся дом и родной брат, с которым они совершенно друг на друга не похожи. Их отец-пролетарий женился на матери, девушке из богатой еврейской семьи, по расчёту, который не оправдался: родители не простили её и не захотели видеть внуков. От издевательств разочарованного мужа, беспросветной бедности и работы до кровавых мозолей женщина умерла, когда старшему сыну Тедди было шестнадцать, дочке Хенни — пятнадцать, ну а Марку — четырнадцать. Тедди отец ненавидел, к Марку был равнодушен. Любил только девочку, но не так, как родители любят детей. Теперь она где-то проститутничала, Марк прибился к Кровным братьям и звал Тедди с собой, но тот остался дома. Окончил школу лучше всех в классе и поступил на фабрику учеником бухгалтера. Отец отбирал у него всё, что он зарабатывал, называл его (за сильное сходство с матерью) «еврейским отродьем» и бил смертным боем. Тедди не мог уйти. Почти с рождения он испытывал болезненную привязанность к своему мучителю — этому германскому богу войны, который казался ему завораживающе красивым. Лёжа на полу, Тедди смотрел вверх большими влюблёнными глазами. Смотрел на взлетающие золотые волосы, на звонкие черты, мечущие громы и молнии, на нежную кожу сильной