Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

гибкой шеи, на аккуратные руки, сжатые в гранитные кулаки. Смотрел и не чувствовал боли от ударов. Марк не разделял и не понимал этой любви. Сам он почти точная копия отца и давным-давно превзошёл старшего брата как ростом, так и силой. В детстве восполнял недостаток витаминов штукатуркой со стены и гнилыми овощами, но это не мешало ему крепнуть и здороветь с каждым днём. Когда он был ещё совсем крошечным, мать обеими руками не могла разжать его кулачок.

Акт III

Людвигу снится тюрьма, где он провёл два месяца из-за какого-то негодяя, который уговорил его за одну марку получить чемодан в камере хранения Штеттинского вокзала. Багажная квитанция оказалась краденой. В станционном отделении полиции Людвиг, конечно, сказал, что он не вор, ну да кто ж ему поверит? Беглому, без документов.

Впрочем, Фриц, может быть, и поверил бы? Или счёл бы необходимым действовать согласно инструкции? Он ведь всё-таки полицейский, а значит, долг для него превыше всего. По крайней мере, в подавляющем большинстве случаев. Эрни поворачивает голову. Узнавание знакомых мест и явлений, очевидно, не доставляет Фрицу удовольствия.

Людвига везут сначала на Александерплац, оттуда в Моабитскую тюрьму — многоэтажный каменный колодец с железными лестницами, железными галереями, железными переходами, железными решётками и железными дверями. Надзиратель заглядывает к восемнадцатилетнему узнику через глазок и не видит ничего необычного: мальчишка предписанным образом застилает постель и прибирается в камере, хлебает мучной суп из алюминиевой миски, отправляет естественные надобности, вяло листает затрёпанную книжку и плачет, плачет, плачет — уронив голову на стол или стоя вздрагивающей спиной к двери, уткнувшись в подушку или глядя в облезлый потолок, тихо и стыдливо, как бы внутрь себя, или в голос, уже безо всякого стеснения. Кадр налагается на кадр: с полупрозрачного календаря слетают листки, а по лицу Людвига катятся слёзы. Только один раз он плачет от радости — когда Братья контрабандой передают ему посылку. В ней сигареты, пирог, шоколадка, палка колбасы и записка: «Держись, старик! Мы тебя ждём!»

Из тюрьмы Людвиг должен вернуться в заведение, из которого сбежал два года назад. Конвоир не груб с ним, не заковывает его в наручники и даже покупает ему десяток папирос. Парню стыдно подводить хорошего человека, но свобода дороже всего. Воспользовавшись столпотворением в метро, Людвиг даёт дёру и возвращается к Братьям.

Акт IV

Эрвину снится его первый раз. После бегства из заведения ему не терпелось как можно скорее сделать то, чего молодой здоровый организм давно и мучительно требовал. Его просветили: «Иди на ярмарку, которая возле Шиллингбрюке». И вот он, наполнив карманы скопленной мелочью, идёт туда — в этот круглогодичный сад наслаждений, синоним рая для всей берлинской шпаны. За общественной уборной «мужчины» в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, сдвинув кепку на затылок и свесив сигарету из уголка рта, с видом знатоков выбирают себе «женщин» от двенадцати до восемнадцати, гордо демонстрирующих свои достоинства. Эрвину нравится пухленькая Клерхен, а Клерхен нравятся качели-лодочки. Такса стандартная, «мороженое и покататься», но Эрвин джентльменски щедр: не ограничиваясь требуемым, он спускает на свою даму всё, что есть. Лодочка взлетает в поднебесье, карусель звенит, машинки на «Железном озере» бьются друг о друга, заставляя Клерхен взвизгивать и хватать Эрвина за коленки. Шоколадные обёртки шуршат, лимонад пенится.

Наконец дама ведёт кавалера в свою каморку. Глухой барабанный бой имитирует возбуждённое биение нетерпеливого сердца. Голова Эрвина лежит на подушке. Клерхен зажимает ему рот, чтобы хозяева не услышали, чем промышляет их горничная. Чуть разомкнутые пальцы дебютанта не хватают девичье тело, а прикасаются к нему легко и немного растерянно. Глаза то широко раскрываются, то часто моргают, то зажмуриваются от почти болезненного напряжения. Нос сопит и шмыгает. На виске вздувается жилка. Из-под ресниц выкатывается слеза.

Вот и всё. Обнажённой плоти в этой сцене меньше, чем изображается на иных коробках с печеньем, которые дарят детям. Только здесь нет розовой приторной пошлости, а есть настоящее… ну если не чувство, то ощущение. Поэтому, как и предсказывала Ютта, по рядам зрителей пробегает возмущённый шепоток.

Через несколько дней Эрвин жалуется Кровным братьям на странное состояние. У него всё болит. В чём дело? Малыш Оскар констатирует: «Гонорея. [Тут несколько человек встают и демонстративно пробираются к выходу.] Я отведу тебя к дяде доктору. Это бесплатно. Документов не надо».

За белой ширмой две фигуры. «Ничего страшного, через две недели будете здоровы, — благожелательно произносит врач и зовёт ассистентку: — Сестра! На всякий случай возьмите у господина кровь на реакцию Вассермана. А это вам, молодой человек». Вместе с направлением на лечение доктор протягивает Эрвину брошюру, содержащую мудрую сентенцию: «Самая надёжная защита от венерических болезней — избегание любых половых контактов до вступления в брак».

В зале смех.

Акт V

Несколько ночей подряд валил снег. Это позволило Кровным братьям хорошо подзаработать расчисткой тротуаров перед магазинами, так что сегодня им по карману греться не в трамвайном депо, а в так называемой «уксусной киношке» — кинотеатре, соседствующем с фабрикой по производству уксуса, мимо которой люди проходят, закрывая лица платками. В тесном зальчике можно сидеть с де-сяти утра до одиннадцати вечера, заплатив сорок пфеннигов за вход. На экране злодеи в смокингах и с подведёнными глазами, ослепительные женщины в платьях с открытыми спинами. Но лишь кое-кто из зрителей наблюдает за ними. Большинство просто спит.

После многочасового киносеанса у Братьев запланировано торжество. Улли сегодня исполняется двадцать один год. Он перешёл заветный рубеж, и дамоклов меч государственного попечения больше не висит над его головой. Для того чтобы отпраздновать вместе с Кровными братьями это знаменательное событие, дружественная шайка предоставляет свою резиденцию — заброшенный сарай на пустыре.

Хором исполняется заздравная песнь. Счастливый именинник принимает дары, купленные друзьями вскладчину: сигареты в жестяной коробке с изображением паши в чалме, несколько романов из серии «Секретные досье Скотленд-Ярда» ну и наконец швейцарский нож с двумя лезвиями, штопором, открывалками для консервов и пивных бутылок, ножницами, отверткой и кольцом для ключей. Осталось только обзавестись какими-нибудь ключами… Тронутый до слёз Улли приглашает друзей к столу, точнее, к перевёрнутым ящикам из-под апельсинов: между двух огромных алтарных свечей поблёскивают горлышки многочисленных бутылок. Сначала идёт по кругу коньяк, потом — сливовый шнапс, потом — увесистый брусок шоколада, на котором каждый из участников пира в свой черёд оставляет характерные продольные борозды.

Заводят граммофон. Звучит уже успевшая засесть у всех в печёнках баллада о Мэкки-ноже: «У акулы зубы-клинья…» Пирующие воодушевлённо подпевают и танцуют. За неимением женщин — друг с другом. Мысль о