Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

обернулось не так уж плохо. Шестнадцатилетний «преступник» выплакался перед благожелательным полицейским и провёл несколько часов в камере, где, наревевшись, уснул, а вечером того же дня был отпущен. Неужели дети имеют свойство оставаться детьми, даже если им уже приходилось убивать? И разве не всякая мирная жизнь, даже такая, лучше войны?

Впрочем, от этой книги, вероятно, не стоило ожидать большой психологической достоверности. Кроме Домелы к ней приложил руку редактор, а также адвокат, который заключил договор с издательством от имени своего подзащитного, пока тот находился под следствием, и, как поговаривали, внёс в первоначальный вариант много отсебятины. Адвокат жулика сам не удержался, чтобы чуть-чуть не сжульничать. Что в итоге правда, а что ложь в этом рассказе о лжи? Да и какая, в сущности, разница, если так и так «всюду жульство»?

Напевая эту песенку, к удовольствию заинтересовавшегося Джонни, в два голоса с его отцом, Эрни стала помогать фрау Кернер накрывать на стол.

Неприятный осадок от статьи о Япе в универмаге ощущался ещё долго. После ужина, чтобы отвлечься, Эрни достала из конверта уже написанное письмо к матери, пробежала его глазами и взяла новый листок.

P. S. Завтра Ютта хочет снова пойти в Бранденбургский музей. Она готова ходить туда до тех пор, пока не рассмотрит и не запечатлеет в памяти рисунок на крышке каждой рокайльной табакерки. То есть до бесконечности. И её можно понять. Но я не знаю, составлю ли ей компанию. В Кёльнском парке сейчас, конечно, чудесно. Мы вчетвером (она, Ха-Йо, Фриц и я) погуляем там, понаблюдаем за тем, как школьники и школьницы хихикают над Роландом, а пожилые господа и дамы на них фыркают… Дальше — видно будет.

Эрни улыбнулась, вспомнив свою школьную экскурсию в Берлин и истерический хохот, который обуял её одноклассниц и её саму, когда они остановились у стены, увитой алым осенним плющом, и воззрились на каменного рыцаря. Колени юноши были чуть согнуты, глаза блаженно прикрыты, одна рука держала меч, поднятый кверху, а вторая — клинок, висящий внизу живота, аккурат посередине. Тогда Эрни, честно говоря, не усмотрела в этом ничего особенно пикантного, но все засмеялись, и она не могла не заразиться. Тем более что классная дама так забавно побагровела.

Теперь наивное бранденбургское изваяние казалось Эрни куда симпатичнее и ценнее, чем его тяжеловесный молодой собрат, вполне способный напугать кого-нибудь из перебравших посетителей кафе «Шоттенхамль».

Недавно я подумала вот о чём. Когда школьные учителя или музейные экскурсоводы говорят: «В XII веке наши предки то-то и то-то», — слово «предки» следует понимать буквально. Связь между нами и событиями восьмисотлетней давности заключается не только в том, что в нашей культуре до сих пор заметны отголоски Средневековья. Есть и совершенно объективные генетические узы. Если учесть интенсивность миграции населения Евразии, то получится, что мы кровно связаны едва ли не со всем, о чём когда-либо читали в учебниках всемирной истории.

Я, конечно, могла ошибиться в подсчётах, но у меня сложилась такая картина: за век рождается четыре поколения. В ближайшем у меня два прямых родственника, в поколении бабушек и дедушек — два в квадрате. Дальше два в третьей и четвёртой степенях (восемь прадедов с прабабками, шестнадцать прапра…). Если же я, к примеру, захочу прикинуть, сколько человек, чью кровь я в себе ношу, топтали землю четыре столетия назад, то нужно возвести два в шестнадцатую степень. Получается 65536. Это только прямых родственников, не считая их братьев и сестёр. Отмотаешь ещё на пару веков назад, цифры и вовсе перестанут умещаться в голове. На каком-то этапе они, чего доброго, дорастут до тогдашней численности населения земли. Так или иначе, в многотысячном полчище наших генетических предков почти наверняка есть и те, кто пешком ходил в Рим за индульгенциями, и те, кто участвовал в Тридцатилетней войне.

Раньше я пыталась воодушевлять себя подобными соображениями. Любила бывать с тобой в старинных городках и усердно представляла себе, что вот на этом постоялом дворе в XVI веке люди пили пиво почти так же, как сейчас. И вероятно, кто-нибудь из них даже приходится мне родственником. Но с некоторых пор подобные мысли скорее угнетают меня, чем будоражат.

Почему? Потому ли, что за прошедшие века изменилось слишком многое, или по диаметрально противоположной причине? В последние десятилетия развелось немало любителей умилённо покудахтать над «нашим немецким прошлым», а мне пресловутая «глубь веков» представляется тёмной ямой, в которую лучше не заглядывать без необходимости, причём необходимость может быть только одна: посмотреть, как не надо делать. Были бы наши предки действительно мудры — жили бы лучше. Меньше бы крови проливали, меньше страдали. А так они приходили и уходили, никем по-настоящему не понятые, не любимые и даже не замеченные. Они просто выполняли функции: для родителей — одну, для мужей или жён — другую, для детей — третью, для феодала или капиталиста — четвёртую, для государства — пятую. И ни в одной из этих функций человек не считался незаменимым. Кого хватало на двадцать пять лет эксплуатации, кого — на сорок. Я ношу в себе кровь этих заменённых и тут же забытых, но ничто, кроме тягостного тоскливого ощущения при мысли о них, не связывает меня с ними.

Возможно, до недавнего времени люди были устроены иначе. Даже такое, казалось бы, универсальное чувство, как материнская любовь, не соответствовало сегодняшнему пониманию. Ребёнок получил розог вместо пряника, а потом заболел и умер. Как женщина могла жить после этого? Как можно было ходить по площадям, где совершались казни, предваряемые пытками? А ведь люди возвращались с этих площадей домой, работали, ели, пили, спаривались. Мать, потерявшая ребёнка, рожала следующего и снова секла его за пряник, взятый без спросу. Она не чувствовала себя виноватой. Потому что так делали все. Потому что ей кто-то когда-то сказал: «Так надо». И ни сердце, ни содержимое черепной коробки не заставило её в этом усомниться.

Не так давно в магазине у Вернера Эрни листала новый иллюстрированный и комментированный сборник сказок братьев Гримм, предназначенный не для маленьких, а для взрослых читателей. И там она натолкнулась на педагогический «шедевр» (явно не слишком древний) под названием «Своенравное дитя». Жил на свете ребёнок, который не слушался матери. Господь прогневался и наслал на него болезнь. Ни один доктор не смог ему помочь, и вскоре дитя уже лежало в гробике. Его опустили в могилку и засыпали землёй, но на следующий день из холмика показалась детская