Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

Эрни пришла в ужас. Тот факт, что каких-нибудь сто лет назад детям читали такое, показался ей страшнее сказки «О можжевельнике». Более того, некоторые люди даже сейчас умудрялись придерживаться подобной модели чадолюбия. Или даже более архаичной — времён Гензеля и Гретель. Эрни вспомнился разговор с Фрицем про «воспитательные» учреждения для подростков. Не все тамошние узники — сироты. Кое у кого есть родители, которые знают, какое обращение терпит их ребёнок, но не забирают его и даже не передают ему посылок. Мол, тот, кто ворует, мне больше не сын. Та, кто ведёт себя, как Хильде Шеллер, мне не дочь. Если это у нас из «славного прошлого», то с ним надо порвать.

Нравственная и интеллектуальная инерция руководила людьми очень долго. Но мне кажется, мировая война должна была что-то переломить. Теперь будет стремительно расти число тех, кто не может думать и чувствовать, как раньше. Возможно, вследствие произошедшей катастрофы (или того, чем она была вызвана) изменилась не столько сама жизнь, сколько наше отношение к ней. Для многих она по-прежнему беспросветна. Но мириться с этим больше нельзя.

Не пойми меня неправильно. Что бы я ни говорила о прошлом и его наследии, я продолжаю ценить то, чем научилась любоваться благодаря тебе. Иногда, если я вижу картинку старинного города с замком на горе, у меня возникает умиротворяющее ощущение дома, защищённости, даже счастья. Не потому, что на этой кривой улочке люди всегда жили хорошо и правильно, а просто потому, что она щемяще красива.

P. P. S. Когда мы в прошлый раз были в Бранденбургском музее, Фриц позеленел, увидев меч, которым отсекли голову лейтенанту Катте. Поначалу я удивилась, что он ощутил прямую эмоциональную связь между тем, чтó произошло пару лет назад у него на глазах, и событием двухсотлетней давности, которое к тому же окутано густым беллетристическим и киношным флёром. Исторические декорации обычно отвлекают от сути. Но вообще-то Фриц прав. Убийство, особенно узаконенное, — это такая мерзость, которую ничем невозможно «облагородить». Замок, барабанная дробь, меч или тюремный двор, крик ворон, топор — для того, кто расстаётся с жизнью, разницы нет никакой. Для его близких и для свидетелей происходящего — тоже.

Катте, конечно, настрадался. Жутко представить себе те качели надежды и отчаяния, на которых он раскачивался в последние месяцы жизни. Он пробовал унижаться, но вместо снисхождения получил побои и пинки. Он, вероятно, заплакал от радости, когда суд приговорил его к пожизненному заключению (которое, как все понимали, продлилось бы только до восшествия кронпринца на престол), но король изменил приговор. За Катте-младшего просили влиятельные дипломаты, Катте-старший обращался к королю как верный подданный и как отец к отцу… Но отцы бывают разные.

Ютта высказала предположение, что в отношении Фридриха Вильгельма к сыну было «не всё так просто». Тут, мол, не только противостояние короля-солдата и будущего короля-философа, но и что-то тёмное, психопатологическое. Ведь монархом-то Фридрих Вильгельм был вполне сносным по меркам своего времени и даже отличался веротерпимостью. Реки крови по Берлину не текли. А кронпринц ходил при всём дворе и при послах иностранных держав с отпечатками сапога на лице. Может быть, в глубине души король испытывал к сыну притяжение, которое считал недопустимым и старался перевести в нечто противоположное, а попытка бегства вызвала в нём бешеную ревность?

Не думаю, что Ютта права. Насколько я знаю, склонность Фридриха Вильгельма I к насилию не фокусировалась исключительно на престолонаследнике. Так или иначе, судьба Старого Фрица, конечно, удивительна и даже парадоксальна. Когда он ещё не был старым, ему — избраннику богов, человеку, родившемуся, казалось бы, под счастливой звездой, — пришлось вытерпеть столько унижений, сколько не выпадало на долю сыновьям распоследних берлинских пьяниц. Независимо от глубинных причин конфликта с отцом, кронпринц, как мне кажется, являл собой живое (временами полуживое) воплощение беззащитности человека перед деспотизмом власти. В первую очередь — перед тиранией государства. Будь Фридрих Вильгельм только отцом ему, а не отцом и королём, проблема была бы решаемой. Сын какого-нибудь бочара отмахался бы кулаками как сумел, а потом узелок на плечо и поминай как звали. В случае кронпринца попытка дать отпор приравнивалась к покушению на государя, попытка спастись бегством — к измене. Какую безысходность, какое отчаяние должен был ощущать юноша, лишённый всякой возможности защитить собственное тело и человеческое достоинство! Неудивительно, если он проклинал свою «счастливую звезду» на чём свет стоит. Удивительно другое: придя к власти, он отменил пытки и заявил, что лучше отпустить двадцать виновных, чем принести в жертву одного невиновного. Хотя многие на его месте стали бы отыгрываться за пережитые страдания и унижения на ком ни попадя.

Извини за это унылое и нудное многословие. Дни пошли какие-то… не то чтобы тяжёлые, но смутно тягостные. А ведь сейчас весна.

P. P. P. S. В судьбе Фридриха II меня удивляет, даже изумляет, ещё одно обстоятельство: его долго и упорно ломали, ему вдалбливали, будто всё, что он любит (музыка, изящная словесность, французский язык), недостойно будущего короля, да и просто мужчины, а он тем не менее остался тем, кем был, хотя, наверное, и научился в значительной степени подчинять собственные желания интересам государства. Родители часто бывают не правы. Даже когда человек уже взрослый, ему не всегда легко это понять и принять. Где же взять уверенность в себе тому, кто ещё мал и слаб? Как он поймёт, что надо бороться или, на худой конец, просто терпеть и ждать, но оставаться внутренне верным своим природным склонностям? По-моему, если против тебя настроены твои собственные родители, это значит, что против тебя весь мир. Догадываюсь, как глупо это прозвучит, но я относительно недавно в полной мере осозна-ла, насколько мне повезло, что ты всегда была за меня.

Перед сном, проходя через берлинскую комнату, Эрни стала свидетельницей трогательной сцены: Густав сидел на постели Вилли с Джонни на руках и напевал «Взошла луна», убаюкивая как будто бы сразу обоих. Его голос, приглушенный, как свет лампы с уютным абажуром, звучал красиво: в низах бархатно, в верхах воздушно. И всё-таки Эрни никогда не понимала, как можно петь такое детям. Да ещё и на ночь.

Спалось ей неважно. Проснулась она с ощущением слабости, сосредоточенной в кистях рук, которые даже слегка зудели под