Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

кожей — до того трудно было их поднять. Сделав над собой усилие, Эрни села и принялась шарить ногами по полу, ища шлёпанцы. Встала, набросила халатик, наткнулась на стул — в глазах было мутно. Потом вдруг ощутила толчок, отдавшийся лёгким, но неприятным сотрясением внутри, и поняла, что до сих пор лежит. Попытка встать только приснилась ей. Это повторилось ещё пару раз. «Наверное, некоторые люди так умирают, как я иногда просыпаюсь», — подумала Эрни и провалилась обратно в сон.

Александерплац. Возле общественной уборной трётся тот мальчик, которого они с Фрицем видели в прошлый раз в «Ашингере» (он ел гороховый суп за соседним столиком). Эрни подходит и целует мальчика. Отслонившись, замечает на его губах кровь. Её становится всё больше с каждым поцелуем, она стекает по подбородку. Вот уже и рубашка на груди набрякла, потяжелела. Мальчик начинает, как рыба, разевать рот, поблёскивая зубами. Глаза смотрят страдальчески. Теперь Эрни видит, что это глаза Вилли. Она вытирает ему губы ашингеровскими булочками, но липкая ярко-красная жидкость всё набегает и набегает. Подходит официант с целой корзиной хлеба.

— На вот, держи, — говорит он сочувственно. — Тут достаточно, чтобы впитать всю кровь. Это бесплатно.

Эрни хочет позвать Густава, но его нигде нет. Тени старых зданий сползаются к середине площади. Девяносто девять овечьих голов оттопырились и беззвучно блеют.

Вдруг всё исчезает. Огромный пустой квадрат завален обломками кирпичей и обнесён пугающим глухим забором из серых досок. Посреди огромная яма, ощетинившаяся деревянными палками и металлическими прутьями. Как бы Эрни ни повернулась, ей кажется, что у неё за спиной кто-то стоит. Потом яма тоже исчезает. На этом месте вырастает странная конструкция: высокий столб с клубком из широких бетонных лент. Птицы залетают туда, бьются о стенки, сталкиваются друг с другом и, вылетая через щели, замертво падают в непонятно откуда взявшийся пыльный бурьян. Наконец исчезает и это. В небе, мохнатом от обилия грязных растрёпанных туч, одна за другой возникают холодные звезды — мерзкие, как гнойнички. Из них вылепливается луна, похожая на ком теста.

О луна, плывё-ошь ты-ы ти-ихо

Средь вечерних а-абла-аков…

Ком теста пухнет, покрываясь крупными дышащими порами или оспинами, которые, краснея, складываются в мигающую надпись: «Курите „Маноли“!»

Когда из букв начинают вырастать колеблющиеся языки пламени, площадь, до сих пор мертвенно пустая, наполняется голосами. Луна горит! Паника, беготня. Шумы тонут в ватном воздухе. Эрни бросается к телефонной будке, куда-то звонит.

— Ну и что? — отвечает чужой голос на другом конце провода. — Можно прожить и без луны.

Глава V. Кровные братья

Ютта торжествующе достаёт из сумочки четыре билета в кинотеатр «Вавилон».

— Вот! Выпросила в редакции «Рундшау». В обмен пришлось пообещать Мирманну материал про нуднейшего исполнителя народных песен.

— Что же это за фильм, ради которого ты согласилась на такую жертву? — улыбается Эрни. — И почему нам всем четверым надо непременно идти на премьеру?

— Потому что первый показ, скорее всего, будет последним.

— Цензура?

— Через цензуру фильм кое-как протащили, но «общественность» наверняка возмутится.

— Ожидается какой-то доселе невиданный эротизм?

— Ожидается много неприятных вещей, показанных куда откровеннее, чем было принято до сих пор.

— Неужели в подвалах, где ютятся нищие, не будет диванчиков с кружевными салфетками на спинках, а в тюремных камерах — полочек с милыми безделушками?

— «Милого», я думаю, не будет вообще ничего. Фильм о бездомных подростках, которые выживают в Берлине кто как может. Называется «Кровные братья».

— Постой-ка… У Вернера в магазине есть такой роман. Автор — некто Хафнер, кажется.

— Вот-вот. Эрнст Хафнер, журналист. Я с ним даже немного знакома. Он, кстати, хорошо изучил ту среду, о которой пишет. Фильм снят в основном по его книге, но не только. Насколько я понимаю, это своеобразный коктейль: тут и Курт Мюнцер, и Джон Хенри Маккей…

— Действительно попахивает скандалом. Ну и кто же будет играть маленьких оборванцев? Дамы с пышными бюстами, как в опере, или лысеющие господа с пивными животами?

— В том-то и фокус, что актёры если не ровесники героев, то немногим старше. Известных фамилий почти нет. А эпизодников и массовку, говорят, набирали из настоящей берлинской шпаны.

— Да уж, такую натуру долго искать не надо, — усмехается Эрни, вспомнив мальчишку из «Ашингера» и свой недавний сон, оставивший мрачное, но не однозначно неприятное послевкусие. Опять одно примагнитило другое… — Уговорила. Идём смотреть «Кровных братьев».

Новый жилой дом, на первом этаже которого открыли кинотеатр, нравится Эрни. По-современному скромный фасад трогает её смелой простотой с едва уловимым призвуком чего-то старого, родного. Забавная крыша-нашлёпка повторяет скруглённые углы, чёткие светлые рамки выделяют горизонтальные и вертикальные ряды окон — небольших, прямоугольных, расчерченных толстым белым переплётом на шесть равных частей. Из такого же бесхитростного окошка могла выглядывать сто пятьдесят лет назад Луиза Миллер. Охра штукатурки накапливает солнечное тепло — теперь, как и тогда. «Коварство оставляем в прошлом. Любовь забираем с собой», — говорит это здание.

Но сегодня другие, менее вдохновляющие призывы звучат громче. Под неоновым козырьком маячат униформы цвета детской неожиданности. Их носители довольно настойчиво рекомендуют входящим воздержаться от просмотра «антинемецкой пропаганды». Внутрь, к счастью, не лезут. По крайней мере, пока.

— Надеюсь, обойдётся без бомб-вонючек и белых мышей? — бормочет Эрни.

— Должно обойтись, — успокоительно говорит Фриц. — Сегодняшний фильм с политической точки зрения всё-таки менее громкое событие, чем премьера «На Западном фронте».

Войдя в фойе — просторное, яично-жёлтое, с перекликающимися мягкими изгибами лестниц и буфетных стоек, — Эрни немного расслабляется, но ненадолго. У одной из красных колонн стоит Вернер. Взгляд почти сразу же выхватывает из сотни лиц это лицо, из сотни фигур — эту фигуру в знакомой позе: небрежная сутуловатость плеч, руки в карманах. Вернер разговаривает с каким-то мужчиной и двумя дамами, одна из которых просунула лапку ему под локоть. Впервые в жизни при встрече с ним Эрни почувствовала себя скверно. Её пульс участился не радостно, а испуганно. До сих пор ей казалось, что её отношения с противоположным полом лишены буржуазной пошлости. И вот пожалуйста. Теперь она похолодела, точь-в-точь как жена, чей муж слишком рано вернулся домой из лавки. Или как жена, которая сама вернулась откуда-то не вовремя. Нужно срочно вывести ситуацию из этой вульгарной анекдотической плоскости.

— Фриц, тут Вернер. Он нас пока не видит. Давай уйдём, если хочешь. Вернее, если считаешь, что так будет лучше.

Естественно, Фриц хочет уйти. Зачем она, Эрни, вообще притащила его сюда? Полицейского. На фильм про неблагополучных подростков. Как будто ему их на работе не хватает.