Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

улыбается: у многих мужчин в момент мочеиспускания лица более одухотворённые, чем во время церковной службы. И плечо друга, видимо, очень помогает этому сложному и загадочному внутреннему процессу… Впрочем, сейчас Людвиг и Вилли действительно пытаются сообща решить непростую дилемму.

— Что делать-то будем?

— Не знаю… Сколько у тебя денег?

— Улли вчера дал пятёрку. Больше ничего нету.

— У меня семь марок. Давай просто пойдём куда-нибудь. День-другой продержимся, а там видно будет.

Вечер, Фридрихштрассе. Вилли с Людвигом, уставшие, голодные и растерянные, садятся на одну из скамеек перед входом в пассаж. В ту же минуту к ним подходят два солидных господина. На полицейских в штатском вроде не похожи…

— Добрый вечер, мальчики! Скучаете? Не хотите выпить с нами?

Людвиг и Вилли переглядываются.

— С вами… А где?

— Зайдём для начала в один симпатичный ресторанчик тут неподалёку.

— В ресторан? Но мы не одеты как полагается…

Людвиг смущённо оглядывает свою заношенную куртку, у Вилли куртки вовсе нет.

— Ничего страшного. Там вас за это никто не осудит. Там вообще не принято никого осуждать.

— Идёмте, ребята, не бойтесь, — подключается второй господин.

— Да мы и не боимся.

— Ну вот и хорошо.

Швейцар открывает дубовую дверь заведения, где все мужчины в смокингах, а дамы в экстравагантных вечерних платьях. Многие посматривают на двух мучительно покрасневших молодых оборванцев, но взгляды действительно не враждебны и не пренебрежительны. Скорее благожелательно любопытны. У Людвига забирают куртку. Холёная рука нового знакомого ложится на тонкую длинную шею без воротничка.

Акт VIII

Проходит время. Вилли и Людвиг больше не имеют дела с Улли и компанией. Теперь у них другие «кровные братья». В этом своеобразном профессиональном объединении нравы мягкие. Никто никого ни к чему не неволит. Советы новичкам даются бесплатно, деятельное руководство и покровительство можно получить за долю прибыли. Тот, кому сейчас везёт, одолжит деньжат тому, у кого началась чёрная полоса, а иногда и пустит его к себе переночевать.

Обыкновенный день Людвига и Вилли теперь выглядит так. Просыпаются они около двенадцати: один в одном гостиничном номере, другой в другом. Встречаются в маленькой купальне на Шпрее — излюбленном месте отдыха новых «коллег». Поначалу все они мрачны и раздражительны с похмелья. Но постепенно солнце, речная вода (пусть даже грязная), молодость и ещё не растраченное здоровье берут своё. Кто умеет плавать, плавает, кто не умеет — дурачится на мелководье. Голоса становятся звонче, брызги разлетаются веерами, бросая отсветы на радостные лица и тела. Смех не смолкает, глаза гензелей, смекалистых гансов и храбрых портняжек косеют от удовольствия. Выбравшись на берег погреться, компания уподобляется группе детёнышей какого-нибудь морского млекопитающего. «Хлоп!» — кто-то припечатал кому-то «штемпель». Это такая игра: надо оставить на коже приятеля как можно более чёткий след ладони со всеми пятью пальцами. Обижаться не принято.

Перед тем как идти на «работу», ребята проводят несколько часов «у дяди Пауля» — в большом заведении возле железнодорожной станции Фридрихштрассе, всегда набитом таксистами, носильщиками и портье близлежащих гостиниц. Если бы кино передавало запахи, Эрни задохнулась бы от табачного дыма с примесью паровозной гари и кухонного чада. Но мальчикам здесь нравится. У них тут собственный большой круглый стол в дальнем углу. Дядя Пауль (весельчак, похожий на помесь медведя с мопсом) не только терпит, но и ценит своих юных клиентов: почти все они отличаются хорошим аппетитом, а шумят и хулиганят не больше других посетителей. Кстати, один из мальчиков, Умный Вальтер, — будущий зять дяди Пауля. Его дочка уже родила от парня ребёнка, второй на подходе. Через четыре года, когда Вальтеру исполнится двадцать один, они поженятся и кабатчик передаст им своё дело. Ну а пока Вальтер зарабатывает так, как зарабатывает. Другие мальчики очень уважают его: отец семейства всё-таки.

Компания за круглым столом собралась разношёрстная и уже довольно большая — человек десять. Новоприбывшие, прежде чем усесться, чинно жмут всем руки. Кроме спящих, разумеется. Такие есть, несмотря на шум. Остальные едят, пьют, играют в карты, кто-то рассуждает о том, не продешевил ли он при продаже своих старых штанов. Щупленький Куртхен нахмурил мышиную мордочку и что-то царапает карандашом в записной книжке, от усердия высунув кончик языка.

— Всё-таки решил взяться за уроки? Лучше поздно, чем никогда! Хочешь, ошибки проверю? — добродушно шутит сосед Куртхена Карл Великий, рослый плечистый парень лет двадцати двух.

Напротив Людвига и Вилли сидит Моряк Отто, никогда не нюхавший моря. Из-под расстёгнутой матросской блузы виднеется татуировка — две переплетённые руки и горящая над ними звезда надежды. Какой-то веснушчатый мальчик, перехватив удивлённый взгляд Людвига, тихонько говорит:

— Это ещё что! На потайных местах у него такие картинки… Я как-то раз видел… Ну прямо не-при-стой-ны-е!

Округлившиеся глазёнки юного моралиста выдают бюргерское чувство оскорблённой профессиональной чести.

Эрнст, сосед с другого бока, реагирует на эту ремарку мягкой улыбкой. У некоторых из присутствующих под пиджаком вовсе нет рубашки, а у него она накрахмалена. Светлые волосы аккуратно расчёсаны на пробор. Этот юноша, похожий на примерного гимназиста, живёт дома, с родителями, и уже почти скопил на открытие собственного магазинчика писчебумажных принадлежностей. Мало кто из его нынешних «коллег» отличается таким благоразумием. Обычно, даже если кому-нибудь удаётся получить за ночь целых пятьдесят марок, он на следующий же день пропивает и проедает всё без остатка. Друзья, естественно, помогают ему в этом.

— Ты откуда такой загорелый, Эрнстель? — спрашивает Карл Великий.

— Ездил в Италию с одним голландцем. Скоро опять поеду.

— У мамы с папой благословения попросил?

— А как же! — отвечает Эрнст и снова мягко улыбается.

Гюнтер, пряча руки под столом, обрабатывает ногти пилочкой. Сосед подкалывает его.

— Что, Гюнниляйн? Графские привычки не отпускают?

Не так давно Гюнтер прожил около месяца в доме некоего эксцентричного аристократа. Тот возил его с собой в театры, клубы и рестораны, но не как компаньона, а только как красивый аксессуар, с которым и разговаривать-то не стоило. Прежде чем отправиться спать в отведённую ему комнату, мальчик лежал перед графом на медвежьей шкуре, пока тот читал. В первый вечер Гюнтер чуть не плакал — таким пугающе странным казалось всё это. Фантазия порождала жуткие картины в духе «Носферату» и «Кабинета доктора Калигари». Потом неоправдавшиеся опасения сменились обидой.

— Один раз я хотел стакан ему подать, так его аж передёрнуло. Для этого извращенца я был хуже, чем собака, — рассказывал Гюнтер друзьям. — Собак гладят, а некоторые и поболтать с ними любят.

Он был изгнан из особняка за то, что стал втихаря бегать к старым приятелям. С собой ему дали около двухсот марок и кожаный