Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

помещение, оттуда, случись что, непросто будет удрать. Но, если подумать, нам-то как раз от людей удирать и не надо. Пусть они сами от нас удирают, если что-то не нравится. И охрану на нас не натравишь: Верко выглядит как галлюцинация, а я – как обычная тётка, которая тут ни при чём.

Верко тем временем продолжает просить: «Ну пожа-а-а-алуйста! Возьми меня на охоту, я давно об этом мечтаю, там такое огромное помещение, бегают дети и всюду лежит еда. Мне сегодня как раз очень надо. Я там наемся – ух! Может, всего за вечер так вырасту, что сразу домой вернусь».

Верко – обжора, каких свет не видывал. Ну, в его положении – без вариантов, хочешь не хочешь, а надо, лопай как не в себя. Во-первых, он ест внимание. Самое вкусное для него – восхищённое, зато в страхе гораздо больше калорий или какого-то их аналога; короче, если такому, как Верко, надо до отвала наесться, лучше всего по-быстрому кого-нибудь напугать. Но внимание – это только полдела. Кроме восхищённых и испуганных взглядов Верко нужна и просто еда. Фрукты и овощи. И орехи. И булки. И мармелад. И крупа. К счастью, Верко вегетарианец, даже от сыра морду воротит, а то не знаю, как бы я его прокормила; всегда была уверена, что зарабатываю неплохо, но это мне только казалось, пока летающую лисицу не завела. Верко говорит, дома он аскет, каких мало, ест только цветы и иногда облака, но облака – это уже не столько еда, сколько пьянство. Так на родине Верко выглядит безудержная вакханалия – взлетаешь с друзьями в небо и жрёшь наперегонки облака.

Но здесь Верко одних цветов недостаточно (хотя все одуванчики и космеи в окрестных дворах он к середине лета подъел). Он должен сытно питаться, на чужбине таким, как Верко, иначе нельзя. Верко надо стать очень плотным, чтобы вернуться домой; как я поняла из его объяснений, при наборе какой-то критической плотности это должно получиться само собой. По крайней мере, до сих пор у всех получалось, Верко знает кучу подобных историй, его соплеменников в силу их летучей природы постоянно куда-нибудь к чертям на кулички заносит; то есть он далеко не первый, кто влип. Но рано или поздно все возвращаются, никто – на этом месте мы с Верко суеверно стучим по дереву – пока не сгинул навек. Все д-гоххи (в переводе – «прекрасные») – это самоназвание летающих лисиц из мира Хой-Брохх (в переводе – «четвёртой радости»; нет, Верко тоже понятия не имеет, как три первые радости выглядят и есть ли хоть где-нибудь названные в их честь миры) – так вот, все они с раннего детства знают: если однажды нелёгкая (лёгкая!) тебя занесёт в другую реальность, главное – не унывать, ничего не бояться да лопать побольше, чего предложат: и внимания, и обычной местной еды.

Правда, наша реальность для этих блудных лисиц – самое опасное место. Здесь таких, как Верко, почти никто не способен увидеть, можно, чего доброго, до полного исчезновения оголодать. Но Верко оказался везучий («И не могло быть иначе, – требует вставить Верко, – невезучий это был бы уже не я»). Он впервые здесь появился прямо у меня на глазах. Я тогда испугалась до полусмерти и этим страхом сразу его накормила, ещё и бублик свой отдала.

Верко тем временем просит: «Возьми меня на охоту, ну мяв!» Он недавно сделал открытие, что, если мяукать, как котик, я начинаю смеяться и ни в чём не могу ему отказать. Я, вообще-то, и так не очень могу, но обычно держусь до последнего, я очень стойкая, когда-то в школе работала. Всего три года, но училки бывшими не бывают, педагогический стаж есть педагогический стаж.

«Ладно, – говорю, вытирая слёзы, – чего я выдумываю, действительно. Какая разница, где гулять. Супермаркет не опасней любого другого места. Пошли!»

Мы выходим из дома, по дороге, в подъезде, столкнувшись с соседкой Альбиной. Она Верко не видит, но явно ощущает его присутствие и всякий раз обходит меня по дуге. Верко в этом смысле – лучший друг интроверта. Я уже и не помню, когда люди приближались ко мне на раздражающее меня расстояние. Как рукой у них эту дурь сняло.

На углу стоит машина полиции, и Верко принимается хохотать. Он всегда смеётся при виде полиции – с тех пор, как я ему объяснила, что по изначальному замыслу полиция должна людей охранять. Верко сперва ушам не поверил: «Охранять? Серьёзно? Вот эти – и охранять?!» А потом схватился за голову и начал ржать. Если учесть, что Верко всех видит насквозь, понятно, почему он так веселится. Впрочем, мне теперь при виде полиции тоже смешно.

Мы идём дальше, в большой супермаркет – там и фрукты с овощами получше, и покупателей в любое время полно. Мне это, понятно, не нравится, но Верко в толпе покрутиться полезно. Пусть побольше народу увидит его. И сама по себе прогулка – хорошее дело. Мы всё-таки редко выходим в город вот так, среди бела дня. Я в будни обычно работаю, хоть и из дома, а Верко читает, говорит, из книг в сто раз приятней и интересней узнавать, как всё в мире устроено, чем просто телепатически вынимать полезные сведения из голов у прохожих. «В человеческих головах, – возмущается Верко, – обычно такая каша, что ничего не понять! Зато в книжках всё внятно, по порядку написано, а в некоторых встречаются примечания, где разные сложные вещи дополнительно объясняются, и вот они такие прекрасные, что страницы хочется целовать».

Но гулять Верко нравится даже больше, чем читать примечания. И сейчас он от радости светится – это, если что, не метафора. От счастья Верко натурально сияет, не особенно ярко, как лампа-ночник; при дневном свете это почти незаметно, но я-то всё вижу, особенно когда Верко оказывается в тени.

Мы неторопливо идём в супермаркет; то есть это я неторопливо иду, а Верко то обгоняет меня, то убегает обратно, то взлетает и кувыркается над мостовой, смешит младенцев, гоняется за собаками, но в целом держится рядом – не потому, что я этого требую: ему самому не особо нравится оставаться на улице без меня. Волшебному существу трудно в одиночку управляться с реальностью, где, согласно законам природы и здравого смысла, его просто не может быть. Память слабеет и мысли путаются, на то, чтобы просто оставаться собой, нужна куча сил. А я, если правильно поняла объяснения Верко, как бы дополнительно