Мой любовник не смотрит мои сторис - Ксения Шашкова

Я решила и сама пойти к схема-терапевту в длительную терапию, чтобы прочувствовать подход на себе. Когда я описывала своей новой терапевтке – Оксане – всю свою непростую жизненную ситуацию, я заметила, как она прикусила губу. «Да, – сказала она. – Нетривиальная история».

Оксана считала, что большинство решений в моей жизни были приняты мной в угоду обществу. Романом с любовником я бунтовала и отвоевывала свое право на удовольствие. Если Алиса всецело была на стороне Димы и терпеть не могла Матвея, то Оксана, наоборот, казалось, симпатизировала Матвею, а в Диме видела человека, который, вместо того чтобы отстаивать свои границы, любит пассивно-агрессивно вменять вину.

Все, что я узнавала про схему, я пересказывала Матвею. Я велела ему сделать опросник для выявления схем – когнитивных искажений, и он заполнил его. Больше всего у него были выражены «недоверие и ожидание жесткого обращения», а также «привилегированность». «Мой избалованный принц», – посмеялась я. Кстати сказать, «привилегированность» была выражена и у меня: схема, которая встречается у людей с нарциссическими чертами.

Он согласился быть моим подопытным, и мы даже дважды созвонивались в зуме, чтобы я потренировала на нем техники.

28

Мы виделись в выходные, когда Дима и Ната уезжали в Иваново. Перед тем как уехать, Дима целовал меня в коридоре и шептал на ухо: «Отдохни как следует, моя шлюшка».

29

Они оба называли меня «шлюшкой» – и мне, с моим скудным сексуальным опытом, слышать это было приятно. Я привнесла в лексикон Матвея такие слова, как «шлюшка», «трахаться» и «ебаться». Он говорил, что до меня никогда их не употреблял в общении с девушками – ему они казались слишком грубыми. Мы же с Димой часто их использовали. Матвей вообще считал меня грубоватой – в моих интонациях иногда прослеживалась быдловатость, я любила материться. Когда он обижался на мои резкие шутки, я смеялась и говорила ему: «Слушай, так я ж с Ленинского – это один из неблагополучных райнов Нижнего, поэтому во мне есть быдло-часть».

Я, выросшая в постсоветской интеллигентной семье врача и учительницы, где за мат карали стыдом, ходила в школу, где мат был основой общения моих одноклассников. Эта школа была еще ничего в советские времена, но в 90-е она пришла в абсолютный упадок. Мне достался шальной класс: мальчиков было в два раза больше, чем девочек, и они избивали слабых, дрались, харкались, врывались в женские туалеты, обзывались и не хотели учиться. Родители девочек – и мои в том числе – пытались как-то бороться с этим на школьных собраниях, отчитывая хулиганов из неблагополучных семей. Но это несильно помогало. В этой среде я была класса до десятого, потом хулиганы ушли из школы во всякие училища. Почему родители не перевели меня куда-нибудь в другое место? Я не знаю. Возможно, над ними довлело что-то вроде «где родился, там и пригодился» или «а вдруг там будет еще хуже?». Мат был музыкой моих школьных перемен, за пять лет средней школы он глубоко проник в недра моей личности, поэтому, когда я в 23 года вышла замуж, мой ивановский муж наконец-то разрешил мне материться.

30

Мы с Димой были «понаехавшими», а Матвей родился в Москве. «Понаехавшими» были его родители.

Однажды он сказал мне, что завидует нам, провинциалам, – «потому что вы активные, вам нужно чего-то добиваться».

Мне нравилось думать о нас как о грубых консервативных быдло-провинциалах, вступивших в диалог с изнеженным инфантильным москвичом с окраины. Мы не понимали его, а он – нас. Но зависть, несомненно, присутствовала с обеих сторон.

31

Однажды я сказала ему, что он собрал букет привилегий – московская прописка с рождения, богатые родители, мужской пол. Он ответил, что считает мужской пол никакой не привилегией, а проклятием. «Быть женщиной гораздо лучше», – заключил он.

32

Мы встречались с Матвеем в пятницу вечером на Даниловском рынке, ели карри в индийском корнере и ехали ко мне на квартиру. Когда я, накрашенная и сексуально одетая, отправлялась в сумерках на Даниловский рынок, я была счастлива. Я предвкушала возбуждение, желание, наслаждение. Я будто жила ради этого предвкушения.

Днем в субботу мы, вынужденные хотя бы иногда делать перерывы в нашем секс-марафоне, ходили гулять, куда-то поесть. Один раз я вытащила его на выставку (он сопротивлялся), один раз мы смотрели кино. Он хотел показать мне «Большого Лебовски» – он часто слал мне стикеры по мотивам этого фильма. Я никогда его до этого не смотрела. Фильм мне понравился. Он был смешной, абсурдный и грустный. Я подумала, что фильм похож на Матвея. Но попытка обсудить не увенчалась успехом. Когда Матвей заснул на Димином месте – он всегда почему-то выбирал спать на месте моего мужа на кровати, – я еще долго смотрела на него в тусклом свете прикроватной лампы.

У него были пухлые, немного выпяченные вперед губы, как у большого капризного ребенка. Он был избалован своими обеспеченными родителями – он никогда ни в чем не нуждался и сам признавался, что у него есть идея «я не хочу напрягаться и жду, что все блага мира придут ко мне сами». И вместе с тем он был глубоко травмирован – то ли просто самим фактом своей детско-подростковой болезни, то ли неправильной реакцией семьи на нее. То он бесконечно шутил, то плакал, то его раздражал свет («Какой у вас ужасно яркий свет в квартире, это невыносимо»), звуки, запахи. То он хотел слиться со мной телесно и ментально, то обижался на меня, потому что я поставила не тот эмодзи на сообщение, то набрасывался на меня с критикой (а когда я возмущалась этим, он говорил: «Прости, я, видимо, так плохо думаю о себе, что переношу это на других»).

«Большой Лебовски», если задуматься, – фильм про посттравматическое стрессовое расстройство, и я подозревала, что у Матвея оно тоже было. Он видел насилие там, где его и в помине не было, и не мог заметить, когда я обижала его осознанно. Сам факт того, что его занесло в треугольник, хорошо это демонстрировал. Жаль, что свой самый интересный «кейс» – Матвея – я не могла вынести на супервизию.

«Почему ты больше не ходишь к психологу?» – как-то спросила его я. «Почему же, я хожу, – ответил он. – На “Нагорную”. И мне очень нравится эта секс-терапия».

Я подумала, нормально ли то, что я люблю в нем в первую очередь его поломанность, неприкаянность, его склонность к жестокости, к нарушению границ, его трусость?.. Ведь я вряд ли выбрала бы осознанно человека с такой системой психологических защит