Молчаливые сердца - Софи Таль Мен

– Тебя это не раздражает?

– Нет… Меня больше нервирует, что она всегда права… Перед твоим приездом я начал совсем другую историю. Пробовал себя в новом жанре. В триллере. Очень черном. Очень жутком.

Сара вытаращила глаза.

– Леонор колебалась, стоит ли одобрять радикальную смену направления, но не мешала мне продолжать. Она сказала, что мне надо окончательно заблудиться, чтобы вернуться на правильную дорогу.

– То есть именно для этого она тебе и звонила? Чтобы сообщить, что ты вернулся на правильную дорогу?

– До некоторой степени… да. Она уже несколько дней пыталась со мной связаться, чтобы сообщить свое мнение.

– Ты отключил телефон?

– Не совсем. Похоже, этот чертов гаджет трепыхался на дне моей сумки.

Сара обдумала его последние слова.

– Скажи… Если в последнюю неделю ты разрабатывал другой сюжет, то когда успел написать новый текст? Я не видела, чтобы ты сидел за компьютером.

– Я написал его в час, когда приходят идеи… когда колокола обычно оставляют нас в покое… В разгар ночи.

От этих слов ее прошила дрожь. По непонятной ей самой причине. Возможно, из-за интонации. Загадочной и темной, из-за которой ее любопытство еще усилилось. Томаш наверняка это почувствовал, потому что положил ладонь ей на руку. Это был очень ласковый жест, и он удивил ее. Он мягко сжал пальцы и медленно скользнул вдоль ее плеча. Дорога была на этом отрезке прямой. К счастью. Четырехполосная дорога на окраине города Албуфейра. А если прямо сейчас развернуться? Продлить свое пребывание здесь? Может ли она позволить себе такую свободу? Мысли у Сары разбегались. Не только мысли мчались на огромной скорости, сердце тоже колотилось как бешеное. Она подумала о Педро, ждущем ее в своей больничной палате. О первопричине своего путешествия. О пресловутом тексте. Таком секретном. Может, он как-то связан с ее приездом? Вдруг там что-то автобиографическое? Описывал ли он свое детство? Свои обиды на Педро? Сара втайне надеялась, что она немного повлияла на возвращение писателя на правильную дорогу. Не была ли подтверждением его неожиданная нежность? Медленно поднимаясь вверх, его указательный палец остановился на ее щеке. В ямочке рядом с губами. И она поняла, что дальше он не продвинется. И что время признаний закончилось.

Глава 26

Сара стояла на балконе и ждала такси, чтобы ехать в аэропорт. Водопад золотистых волос, голубой платок с бахромой – местный сувенир – поверх цветастого платья, слишком большой кардиган, развевающийся на ветру, рельефные икры, разноцветные эспадрильи, с несколькими веревками, оторвавшимися от танкетки. Странная фигура, подумал Томаш, разглядывая ее с дивана в своей гостиной. Совсем не грациозная и нелепо одетая, но такая солнечная. Настолько отличающаяся от всех женщин, с которыми он имеет дело. Он попытался рассмотреть, что она положила в сетчатую сумку через плечо. Сборник Фернандо Пессоа, который он дал ей, единственный переведенный на французский, черенок лавра в пластиковой бутылке из сада Эво, фигурка из ее дома – борзая из неизвестного металла, – ярко-красное яблоко, слегка помятая почтовая открытка, тюбик крема для рук из розовых лепестков, зубная щетка. Куча всякой дребедени, сваленной кое-как, вполне в ее стиле. Он с удовольствием использовал бы это для какого-нибудь персонажа своего романа. Не обладала ли она всеми чертами возможной героини? Необычная, умная, притворно наивная, трогательная. Не стоит ли признаться в этом, пока он не отпустил ее? И пока не пройдет еще двадцать лет… Тут его вероятная героиня принялась снимать на телефон фото на память, как если бы не собиралась когда-либо сюда вернуться. Тахо вдали за церковной колокольней, площадь под балконом, соседкины горшки с цветами, на переднем плане – красивые перила из кованого железа. Потом фотограф повернулась лицом к комнате и навела телефон на него. Он ткнул пальцем себе в грудь, и, довольная произведенным эффектом, она кивнула. Значит, вернувшись домой, она сохранит именно такой его образ? Развалившийся в ленивой позе на диване. Волосы взъерошены. Лицо удивленное. Или что-то другое? Какая-то особая эмоция, которую он сам не в состоянии определить.

– Мог бы и улыбнуться, – проворчала она для порядка, продолжая щелкать.

Он никогда не умел улыбаться по заказу. У него не получалось с легкостью засмеяться, как она. Он выдал свою обычную ухмылку, с сомкнутыми губами – мимика сердитого ворчуна. Она ее как будто удовлетворила. Действительно ли? Он спросил себя, в каком настроении она сегодня уедет. Не прячется ли за ее всегдашним хорошим настроением горечь? Прощает ли она ему его упрямство и отсутствие гибкости? Жесткое отношение к Педро? И понимает ли она его в глубине души? Сара вроде бы не обижалась. Только что в автомобиле она даже продиктовала ему свой номер телефона, чтобы он зарегистрировал ее на рейс. При этом она предупредила, что ему не стоит рассчитывать на такие же пламенные беседы, как с Леонор. Это замечание его позабавило. Сохранение связи с ней придавало ему некоторой уверенности. Когда-нибудь она сможет вернуть ему сборник стихов Фернандо Пессоа. Поделиться мнением о его следующем романе. И заодно рассказать, что у нее нового. Впрочем, он спрашивал себя и о том, не возобновит ли Сара по возвращении во Францию общение с его матерью, приедет ли снова на ферму в Ля-Торш. Или решит прекратить бесплодные попытки подтолкнуть их к примирению. Он подумал о матери. О тех потрясениях, которые принесла ей вся эта история. О воспоминаниях, которые неминуемо всплывут на поверхность. И по странному совпадению мама прямо сейчас позвонила ему. Как если бы была наделена антеннами, способными улавливать его мысли.

– Olá mãe… Извини, я не смогу долго разговаривать.

– Сара все еще с тобой?

– Скоро едет в аэропорт.

– Бедняжка… Ей не удалось убедить тебя полететь с ней.

– Бедняжка? Похоже, ты уже выбрала, на чью сторону стать.

Сара нахмурилась и села на стул напротив него. Нацелила на него испытующий взгляд, который Томаш решил проигнорировать, и стал слушать мать. Сколько лет Аделина не заговаривала с ним о Педро? Ее дружелюбные интонации резали ему ухо, как и манера осторожно, чтобы пощадить его, формулировать свои реплики. Томашу захотелось прервать ее, запротестовать, закричать. Но он не мог выдавить ни звука. И мучительно впитывал все сказанное: посещение больницы, жалость матери к человеку, который сломал ей жизнь, ее желание восстановить отношения и помочь ему.

– Мне кажется, я оставила прошлое в прошлом, – позволила себе заявить Аделина, чем его добила.

– Ты не могла этого сделать! – После