Рассказы 31. Шёпот в ночи - Александр Сордо

– Нет.

Артем замер, на секунду даже подняв глаза. Его лицо окаменело, стараясь не выдать сожаления, что он бросил это слово так резко.

– В этом нет ничего страшного. – Психолог проникновенно посмотрел на мальчика в ответ, отложив карандаш. – Такое случается у людей, вернувшихся с войны. Когда их товарищи погибают, выжившие чувствуют вину – хотя на деле ни в чем не виноваты. Твой случай похож на…

– Я. Не. Виноват.

Заусенец потянулся, оторвался кусочек кожи. Артем стиснул зубы, на глаза навернулись слезы. Он сморгнул их, увидел, как ложбинка у основания ногтя наполняется кровью. Игорь Евгеньевич указал на пачку салфеток на столике рядом. Неловкость и стыд отогнали раздражение. Артем секунду мешкал, но все же выдернул салфетку из пачки и завернул в нее ноющий палец.

Наверное, Игорь Евгеньевич сталкивался и с людьми наподобие отца. Возможно, даже умел им помогать. Но отца не мучило чувство вины, когда он вернулся из горячей точки. Его мучило то, что ему никто не был за это благодарен.

– Я верю. – Добродушная улыбка появилась на лице психолога. – Я тот человек, который тебе верит. Поэтому ты можешь рассказать мне все. Понимаешь? Твои переживания отгораживают тебя от мира. Ты заперся в свою боль, как… как в клетку. Позволь помочь тебе освободиться. Расскажи, что тебя так тревожит…

Артем глядел стеклянными глазами в потолок. Старался дышать глубже и ровнее, боролся с тошнотой и желанием заплакать. В груди проснулся теплый огонь надежды, мелькнуло огненное крыло. Захотелось все рассказать этому мужчине с мягким голосом и теплой улыбкой. Ведь он верит…

– …если ты откроешь эту клетку, то сможешь вернуться. К семье, к друзьям. К учебе – говорят, у тебя упала успеваемость… Насколько мне известно, тебе раньше нравилась математика?

Стало легче. Воздух наполнил легкие, стены отступили, утихал шум в ушах.

– Нравилась, – прошептал Артем.

Игорь Евгеньевич встал и начал ходить по кабинету, подчеркнуто не глядя на мальчика. Будто оставляя его наедине с размышлениями. Бросил в пространство, обращаясь к стенам:

– Хочешь наверстать упущенное?

– Х-хочу.

– Расскажи, что тебе снится.

– Мне…

Плач Лены. Долгий, надрывный плач. Бетонная пыль, рыжеватая в закатных лучах, запах плесени и крови. И звук, с которым ломается мир. Звук, от которого слабеют ноги и хочется кричать. Глухой шлепок, смешанный с хрустом костей. Вот, что ему снится. А потом он шагает в тот проем и падает, падает, падает…

– Не торопись, подумай… Выскажи все, что на душе. Тебе станет легче – начнешь высыпаться… – Монотонная речь психолога ни капли не помогала успокоиться. – Легче будет сконцентрироваться на уроках, закончишь год на одни пятерки, как раньше…

Артем сжал кулаки, салфетка промокла насквозь. Он попытался сказать, но получались лишь судорожные вдохи – он держался изо всех сил, чтобы не расплакаться. А стены снова сдавили его.

– …Начнешь хорошо питаться, это полезно растущему организму. И мама перестанет переживать – подумай о ней. Как ей сейчас тяжело…

Перед глазами встало сморщенное горем лицо матери. А за ней – хмурая, каменная морда папаши. Он узнает. Если рассказать, как все было, он узнает. И точно его убьет.

Дверь клетки снова захлопнулась, едва приоткрывшись. На этот раз ключ сломан в замке – уже не отпереть. Затих прощальный клекот феникса, сгоревшего навсегда.

Пока психолог продолжал свой гипнотический монолог, глядя в противоположную стену, Артема трясло. Он поднял взгляд к потолку и судорожно всхлипнул. С сипением всосал воздух ртом, оттянул ворот футболки. Кабинет мутнел в глазах, в голове шумело – и сквозь шум доносился плач Лены.

– Что случилось? – обернулся Игорь Евгеньевич.

– Я… Ее… Не убивал! – закричал мальчик в истерике, срывая голос. – Не убивал! Не убивал ее! Я не убивал!..

* * *

Старые раны заныли вновь. То, что давно было закрыто в глубинах памяти, стало биться о стены. Артем сидел на коленях перед зеркалом и плакал. Глаза Лены смотрели без осуждения, без упрека – в них сверкало легкое любопытство. Прямо как в тот вечер.

Она была в том же синем платье с ромашками. Такая же десятилетняя маленькая обезьянка – он дразнил ее так в детстве. Не мог смириться, что она лазила по деревьям лучше, чем он. Лена смотрела, не двигаясь. Улыбка примерзла к ее мертвому лицу.

– Теперь ты свободен, правда? – засмеялась она.

Смех – живой, теплый – звучал дико из мертвых губ, бледнеющих на глазах. Зеленовато-лиловое трупное пятно расползлось от шеи по лицу, утекло за ворот платья. Когда-то тонкие пальчики, игравшие с прядью волос, раздулись и потемнели.

– Теперь ты все можешь им рассказать? – пробулькала разлагающаяся девочка.

– Я не буду, – просипел Артем. – Что это изменит?! Он мертв, а остальным уже плевать…

– Все… на м… ня нап… вать… – клекотало провалившееся горло. – И т…е …оже.

Кожа слезала лохмотьями, обнажая переломанные кости. Трещины изгрызли маленький скелет, как когда-то морщины – лицо матери.

– Нет! Стой! – завопил Артем, протягивая к ней руку.

Пальцы окунулись в зеркало, как в мягкую массу – скользкую на ощупь, студенистую, мерзкую. Он выдернул руку обратно, отпрянув. На ладони осталась подвальная грязь заброшенного завода – черно-зеленая плесень вперемешку с сажей и тухлой застоявшейся водой. Она воняла гнилью и страхом, вынесенным из того подвала двадцать лет назад.

Артем вытер руку о ковер, стуча зубами и судорожно дыша. Точно так же, как в детстве, боясь глядеть на зеркало, он поднял глаза к потолку.

Потолок оказался невыносимо близко.

Артема затрясло. Он вновь ощутил, как в купе кончается воздух. Не в силах вдохнуть, он упал на пол. В ту же секунду освещение переключилось на ночное.

Грязно-желтый полумрак воцарился в купе, сквозь стук колес мерещился плач умирающей Лены. С усилием Артем поднял глаза на зеркало. В зеркале был тот же полумрак, только сиденья и стены терялись в нем, утекая в пустоту, и среди этой пустоты на красном ковре стоял гроб.

* * *

– Ты просто обезьяна!

– А ты завидуешь!

– Да я сам так могу!

– Ну давай, залезай, раз умный!

Артем сопел, глядя на качающуюся верхушку ивы. Сквозь листву были едва видны всполохи синеватого платья – ромашек не разглядеть. Поплевав на руки, он подпрыгнул и уцепился за самый нижний сук. Скользя ногами по стволу, кое-как закинул одну пятку, потом перебросил колено, пыхтя и крякая от натуги. Взгромоздившись на ветку, аккуратно поднялся вдоль ствола, неуклюже перелез на следующий сук.

Сверху послышался