Рассказы 31. Шёпот в ночи - Александр Сордо

смех Обезьянки – она, как всегда, его дразнила, а он повелся, дурачок. Но теперь уже сдаваться нельзя – надо доползти до верхушки и утереть ее гордый мартышкин нос.

Вот уже показались ее сандалики.

Спустя еще две минуты, три насмешки и четыре царапины он все же оказался у самой верхушки напротив сестры. Уставился на нее сурово, невзначай выпятив рассеченную веткой губу.

– А я бы в два раза быстрее залезла! – лукаво хихикнула Лена.

– Это потому, что я больше! – парировал Артем. – И мне больше сил надо потратить, чтоб залезть!

– Ой, Темка!.. – улыбнулась сестрица. – Ты прямо все ветки мордой собрал!

– Угу.

– Давай поцелую…

Она осторожно чмокнула его в губу. Легкое касание, чуть задержавшееся – тепло ее губ осталось на коже, дыхание щекотнуло нос. Они засмеялись. Это была их тайная игра. Родители жутко наругали их, когда застали за попыткой «научиться целоваться». Артем принес идею домой из школы, и Лена предложила помочь с этой непростой задачей.

Пока мама объясняла Лене, что так делать нехорошо, папа ушел говорить с ее братом в другую комнату. Весь следующий день Артем сидел взаперти, а мама носила ему еду. Что происходило за закрытой дверью, он Лене не рассказал. Как не рассказал и того, что перенести наказание ему помогала свежая память об тех первых робких поцелуях.

После этого они просто стали прятаться.

…Ива кренилась все сильнее, крепчал ветер. Мартышка на соседней ветке смеялась и целовала Артема в разбитую губу в такт качающейся верхушке. Он смеялся тоже, боль прошла, а в сердце ворочалось что-то, щелкало и поскрипывало, будто отмычка в замке.

Этот пьянящий ветер, запретный секрет и озорная гордость, смешавшись в груди, распирали Артема изнутри. Будто сердцу было тесно в клетке, запершей его огромную пламенную силу. Хотелось бегать, драться, глядеть с высоты на маленьких хмурых людей, смеяться и носить на руках свою мелкую звездочку, к которой у Артема стали просыпаться чувства более теплые, чем братские, хоть и капельку стыдные.

– Пойдем на завод? – выпалил Артем, спускаясь на ветку ниже. – На закат смотреть с крыши!

– На заброшенный? Через дорогу? – округлила глаза Лена. – Папа узнает – убьет!

– Да не узнает! – рассмеялся брат.

* * *

Артем боролся с удушьем. Усилием воли он давил в себе старую детскую боль, старые страхи: перед смертью, перед отцом, перед узкой шахтой лифта. Безрезультатно. Он глядел на дубовый гроб и слышал, как плач сестры сменяется ее смехом, прерываясь, точно на сломанной аудиодорожке.

Наконец все затихло.

Но в тишине страхи только сгустились. Артем на дрожащих ногах подошел к зеркалу. Гроб стоял на уходящем в бесконечность красном ковре, а по сторонам от него все терялось в дымке. Там много места… Там свобода…

Стало легче дышать.

Артем сфокусировался на этой мысли, стараясь не слушать, как стучат под полом колеса о рельсы. Забыть о тесном купе, забыть о двери, сосредоточиться на пустоте по ту сторону зеркала…

Холодная маленькая ладошка взяла его за руку. Артем вздрогнул.

– Мне больно, – жалобно пискнула мертвая девочка.

Он повернулся. Рядом на нижней полке лежала Лена – такая же, как в тот день, когда погибла. Неестественно вывернутые ноги, торчащий из локтя обломок кости. Кровь, залившая ромашковое платье и изуродованное лицо.

Она была точно недособранная кукла. Его обезьянка, принцесса, девочка, которая так сладко смеялась за минуту до падения, теперь хрипела, вздрагивая переломанными ногами.

– Больно, Темка, – слабо простонала она. На разбитых губах вспух и лопнул кровавый пузырек.

Артем попытался выдернуть ладонь, но хватка сестры была железной.

– Мне больно, Темка… Вот тут…

Сломанной рукой она указала на ногу, согнутую в колене в обратную сторону. Сквозь корку крови на лице сестры блеснул слезящийся серый глаз.

– Поцелуй…

Воздух снова закончился. Купе опять превратилось в тюрьму. Рука Лены приковала Артема, лишив сил. Запертый в вагонном купе наедине с мертвецами прошлого, он вновь рухнул в душный мрак тех детских кошмаров. Он падал и падал в шахту лифта вместо нее, стены схлопывались над ним, давили на ребра. Сердцу снова было тесно, но скребущая замок отмычка теперь открывала совсем другую дверь.

В сердце Артема опять кололась острыми углами проржавевшая клетка, а в клетке больше не было феникса. Под слоем пепла пряталась какая-то мрачная, хмурая птица. То ли кладбищенский ворон, то ли гриф, что выклевывает мертвым глаза. Эта птица иссохла внутри от многолетней голодовки, но теперь подняла голову. Как и сказочные попугаи из детских игр, она тоже умела говорить, но теперь она помнила лишь одно слово:

«Никогда».

Послышался скрип. Артем обернулся. В зеркале открывался гроб.

– Отпусти!

– Поцелуй меня, Темка…

– Пусти меня, прекрати!..

– Болит… вот здесь…

– Перестань! Хватит! Дай мне проснуться!

– …и здесь. Больно.

По перегородкам расползлись трещины. Сиденья облезли, ковер истлел. Из отверстий радиатора под столиком купе стала сочиться затхлая жижа с запахом сырости и плесени. Та подвальная гниль, среди которой остывало переломанное тело сестры.

– Темка, я хочу домой…

– Любимая, тише. – Артем глядел в окровавленное лицо Лены, слыша, как приближаются тяжелые шаги. – Тише, я с тобой, все будет хоро…

– Трус. Убийца. И поганый извращенец, – прорычал над ухом голос, который он надеялся никогда больше не услышать.

Лена замолкла и вдруг разжала пальцы. Но тюрьма никуда не делась. Темная аура злобы нахлынула со спины, зашевелила волосы на затылке. Артема, как всегда, никто не спрашивал. Железные пальцы впились в волосы и рывком развернули голову – в шее что-то хрустнуло.

Землистое лицо отца глядело на него, скалясь широкими желтыми зубами. Плешь сверкала в тускло-желтом свете, а изо рта несло формалином. Папаша скривился, плюнул и впечатал Артема лицом в перегородку.

* * *

Когда на злополучном заводе по дороге на крышу Лена оступилась и упала в шахту лифта, Артем даже не успел испугаться за сестру. Первой мыслью было:

«Отец меня убьет!»

Он стоял несколько минут, глядя в зияющую пасть, поглотившую ромашковое платье и выплюнувшую крик. Стоял – и не мог помочь, потому что ослабевшие ноги не держали его. Не осталось нотаций за школьные тройки, тумаков за разбитые стекла и испачканные куртки. Порка за запретные поцелуи показалась далекой и смутной.

Осталось узкое жерло лифтовой шахты и оглушительный визг сестры, срывающийся на хрип. Остался реальный страх лечь в гроб рядом с Леной – страх, заперший рассудок Артема в клетке ни на что не способного тела.

То искристое, яркое чувство разгорающейся жизни, что посетило Артема на вершине ивы, оборвалось внутри, оставив лишь черную птицу с холодным клювом. Птица терзала его,