Чесночные баллады - Мо Янь

тяжело дышал. Мать выворачивала заостренные маленькие ножки, вкатывая тележку вверх по склону посреди заснеженного поля. Гао Ян тут же припал лицом к полу, и его разгоряченный рот уткнулся в прохладную мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока. Он через силу втянул в себя мочу. Побеги чеснока, побеги чеснока.

Человек средних лет схватил его за плечи и поднял, приговаривая:

– Браток, браток, не надо пить…

Преступник средних лет усадил Гао Яна на койку. Какое-то время тот ничего не говорил, только заходился во все горло и во все глаза кашлем и сопением, пошумел – и перестал. Посидев так в тишине, Гао Ян скривил рот, расплакался и сказал:

– Папа… Мама… Сынок ваш сегодня… Тоже пил свою мочу…

…У отца на голове была коническая соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком, из-под шляпы выбивались лохматые вихры. Отец горбился и тяжело дышал. Он стоял, обеими руками опираясь на деревянную палку, в кабинете начальной школы и жалобно смотрел на разгневанного директора школы.

– Директор, директор, он же еще несмышленыш…

– Несмышленыш? – Директор хлопнул по столу. – Шпана дрянная – вот кто он!

– Шпана?

– Он мочится на головы одноклассницам! – объявил директор. – Ты его этому выучил?

– Директор… Директор… Я человек начитанный… Вырос в гуманности, справедливости, пристойности, мудрости и благонамеренности… Знаю, что мужчинам и женщинам нельзя касаться друг друга, даже когда надо что-то передать… – взмолился отец.

– Засунь подальше эти свои феодальные штучки![66] – крикнул директор.

– Я и не знал, что он такими срамными делами занимается… – Отец весь трясся, поднимая ту палку, ту ободранную крупную ивовую палку белого цвета. – Я… Я его сам забью насмерть… Я забью тебя насмерть… Никчемыш… Ни на что не годный полукровка… У папы твоего и так дел много… А ты еще беды творишь…

У отца на голове была соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком… Из-под шляпы выбивались лохматые вихры… Отец горбился… Тяжело дышал… Обеими руками поднимал ту… крупную… ободранную… ивовую палку белого цвета, целясь прямо мне в голову… Я уклонился. Палка ударила мне в плечи…

– Что ты делаешь? – строго спросил директор. – Это-то к чему?

Директор отодвинул палку отца в сторону и сказал:

– Мы приняли решение исключить Гао Яна из школы. Забирайте его, дома и забивайте – это уже будет не наше дело.

– Директор, не исключайте меня, не исключайте… – Тяжело было на душе.

– Оставить при школе такую шпану, как ты? – Директор вылупил на меня глаза. – Иди, уходи с отцом!

– Директор… – Отец ссутулился, вдавив обе руки в палку. Его охватила неудержимая дрожь. Трясся отец, ронял слезы и молил: – Директор… Прошу вас… Дайте ему доучиться…

– Хватит канючить! – отозвался директор. – Бригадир Ван уже пришел?

Я увидел, что вошел отец Ван Тая, прозванный «шестизарядным батюшкой» Люлунь-цзы. Начальник Люлунь-цзы верховодил мною двадцать лет, я двадцать лет отбарабанил у него как член коммуны. Телом он вышел высоким и дюжим, пришел с голым торсом, босыми ногами, все его тело наливалось красной мякотью, сроду он не подпоясывался, свободные штаны поддерживал кусок белого полотна, за который был воткнут серп. Я его называл шестым батюшкой, и никому из нас не было дано перенять у него особую технику ношения штанов без пояса. На ногах и спине у шестого батюшки было много нарывов, складывавшихся в один большой, блестящий рубец.

В шершавом голосе шестого батюшки слышался медный отзвук:

– Директор, меня-то чего позвали?

– Бригадир Ван, вы только не гневайтесь. Ваш Ван Тай мочой оросил головы девочкам… Нехорошо это, вы уж вразумите сына, родители должны действовать со школой заодно.

Шестизарядный Ван бросил:

– Вот же мелкий изверг, ну и где он?

Директор губами подал знак стоявшему в кабинете учителю. Тот впихнул в комнату Ван Тая.

Шестизарядный Ван поинтересовался:

– Засранец, ты мочишься девочкам на головы? Туда мы справляем нужду?

Ван Тай потупился, раздирая заусенцы у ногтей, и ничего не отвечал.

Шестизарядный Ван тогда спросил:

– Кто тебя на такое подбил?

Ван Тай ткнул в меня и без каких-либо колебаний заявил:

– Он!

Я испуганно посмотрел на Ван Тая, и в голове все помутилось.

– Мало того что сам пакостит, так еще подговаривает детей бедняков и низших середняков на те же пакости! – объявил директор, обращаясь к моему отцу. – Это вовсе неспроста случилось.

– Несчастье на всю семью… Несчастье на всю семью… Что на свет произвели такого подонка… подонка… – Отец топтался на одном месте.

– Раз ты с малых лет такой негодяй, то кто же из тебя получится, когда придет время помирать? – кинул Шестизарядный Ван и сразу переключился на отца: – Как ты умудрился взрастить такого гада?

У отца на голове была соломенная шляпа с ободранными краями и недостающим кончиком… Выкрикнул он что-то… Поднял палку… Точно по голове мне сейчас надает… Я что-то крикнул в ответ? Двадцать лет прошло, а я все не могу разобрать, крикнул я что-то или нет в ответ, мне хотелось крикнуть: «Отец… Я пил свою мочу… Я только свою мочу пил…»

– Приятель, ты не серчай, – успокаивал Преступник средних лет Гао Яна, – теперь, когда мы миновали эту заставу, все уже пойдет в гору! Ты – молодец, терпеливый, все перетерпишь, все выстрадаешь, что тебе скажут делать, то и сделаешь, для тебя начались лучшие деньки. Когда ты отсюда уйдешь, то уже и не надо будет сюда больше возвращаться.

Старый преступник доел мочой сдобренную булку и допил весь суп из миски. Ко дну миски пристал желтенький побег чеснока. Старик выловил его пальцем и сунул себе в рот. На краях миски остался слой пузырьков и жира. Старик вытянул язык и стал слизывать жирный налет, хлюпая и причмокивая как заправский пес.

Прозвучала череда свистков, и тонкий голосок заполонил коридор:

– Эй, по камерам, слушайте внимательно! Тушим свет, пора спать! Распорядок на ночь: первое – никаких шушуканий; второе – никаких мельтешений между койками; третье – никакого спанья голышом.

Желтушный свет вдруг пропал, и в камере воцарилась кромешная тьма вкупе с кромешной тишиной. Гао Ян слышал тяжелые зевки троицы преступников, Гао Ян видел, как судорожно вдобавок к тяжелым зевкам блестели шесть глаз. Обессилев, Гао Ян и сам осел на койке, вдыхая испускаемый серым одеяльцем запах побегов чеснока. Налетела и принялась стрекотать во тьме стая комаров.

Затянувшемуся дню наконец-то настал мрачный конец. Гао Ян положил голову на одеяло и прикрыл глаза. Непонятно к чему наружу вырвались две слезинки. Гао