Громовы Лозы - Райна Фотева

— Я просила тебя! — почти ревела она. — Я столько раз тебя просила! Зачем она приехала опять?!

Я застыл, вдруг поняв, что она знает обо всём. Помню, как стоял там со скрюченным лицом, поворачивая голову от одного к другому, пока они резали меня на части.

— Да это не она! Это Светка!

— Светка?! — возмутилась мама, глядя на меня, как будто это имеет принципиальное значение. Я только кивнул: уж не знаю, о ком говорили они, но та, которую видел я, точно — Света.

— Идиоты, — проворчал дед, выходя из кухни, — ох, идиоты!

— А она где?!

— Кто она? — простонал я со своего места.

У меня раскалывалась голова, болели ноги, и я почему-то не чувствовал рук, наверное, после борьбы за тяпку.

Отец клялся, что не знает, где другая (кто?). Мать кричала, что ему наплевать на её просьбы и мнение, чтобы собирал вещи и валил к ней. Он повторял, что не может это прекратить, что она не понимает и не хочет понимать. Потом он наконец посмотрел на меня и, вероятно, увидел выражение моего лица, потому что вдруг решил, что и я должен получить объяснения, а не только мама.

— Паш, у меня ничего не было с этой девушкой, — его голос звучал уверенно, как будто это правда, но ведь я видел, как они обнимались (как я сам миллион лет назад с Тоней).

— Потому что она его дочь! — снова выкрикнула мать, пребывая на грани нервного срыва.

Она снова и снова делала эти выстрелы в отца в попытках причинить боль, но попадала в меня. Опять и опять — только в меня.

Какая дочь? Откуда дочь? Что? Сколько ей лет, чтобы быть его дочерью?

Сквозь туман в голове я слышал, как отец говорил о юношеской любви и девушке, которая родила от него девочку. Он Свету не знал и не воспитывал, она росла с матерью. Посреди его рассказа мама снова кричала, размахивая руками, отчего крошки сухой земли разлетались по полу. Она была в бешенстве, считая, что он продолжает видеться с той женщиной, а ребёнок — лишь предлог.

Меня шатало, я думал, что упаду, пока слушал их разборки, пол уходил из-под ног. Вот была семья, счастливая, где папа любит маму, где родился я. И вдруг оказывается, что у папы есть другие дети, о которых он просто тебе не говорил. Или вот он знакомит тебя с какой-то девушкой, а потом вдруг оказывается, что она — его дочь. Дочь! Он врал мне про свою собственную дочь! И наверняка действительно гуляет к бывшей, кто же теперь поверит его слову?! Но хуже всего было то, что мои родители мне врут. Врали, врут и будут врать.

Я знал, что по лицу текут слёзы, чувствовал их на коже, но не мог ни вытереть, ни остановить их, потому что мне было плевать. Как жить после этого? Как можно после этого кому-то верить? Кому я могу верить? Да никому! Как после этого жить? Никак.

Мама уехала в тот же вечер. Дед причитал ей вслед и за глаза говорил, что она глупая баба и может ехать, куда ей вздумается. Папа нёс какую-то несуразицу, которую я даже не слушал. Я физически не мог его слушать, и мне было всё равно. А пару дней спустя я тоже уехал.

Лозы в одно мгновенье превратились в место, где вся жизнь полетела в тартарары, и возвращаться я туда больше не собирался. Отец ушёл из семьи и несколько месяцев жил отдельно от нас, а потом они как-то помирились, и однажды, придя домой, я застал его сидящим в кресле перед телевизором в домашних трениках и тапочках на босу ногу, как прежде. Всё как будто бы вернулось на круги своя, даже со Светланой восстановилось общение. Но уже тогда, в свои пятнадцать, я понимал, что чёрная дыра на месте крушения детского мира всегда будет там. Это место, где нет ответов на вопросы; где близкие врут; где люди выдают себя не за тех, кто они есть.

Как можно жить после этого?

Никак — единственный подходящий ответ.

Никак.

15

Не жалеть!

Я вошла в дом Самсоновых спустя много лет впервые тем утром. Хоть Миша и просил меня не тетёшкать этого двухметрового малыша, я не могла оставить своего брата без внимания, не могла отпустить ситуацию, чтобы он сам барахтался в своих водах, не ощущая ничьей поддержки. Я не собиралась тянуть его на себе или делать что-то за него, но постоять на берегу, чтобы он видел, что есть человек, который не отвернулся, кто-то, кому не все равно, я могу. И буду до последнего.

Запах в доме мне не понравился. И не понравилась незакрытая дверь, хотя в ином случае я просто не смогла бы попасть внутрь. Пахло прошлым, но с примесью мужичины. Потом я увидела на столе остатки еды с вечера или, может, даже раньше: какие-то колбасные огрызки, куски хлеба, всюду крошки (почему он не пользуется тарелками, когда подаёт на стол хлеб?), всё в разводах от кружки, какая-то засохшая картошка в салатнике. Я открыла окно, когда рама скрипнула, я думала, стёкла просто вывалятся от давления. Обе створки распахнулись, кружевная шторка тут же порхнула наружу, видимо, спасаясь от запаха. На скамейке рядом с окном лежал брошенным Пашин мобильный. Двигаясь к ближайшей комнате, я поймала своё отражение в старом зеркале, висящем на стене под наклоном: взгляд сосредоточенный (я все-таки переживала), губы плотно сжаты, затянутые в конский хвост волосы уже распушились вокруг лица от Дашиных шаловливых ручек. Мысленно приказав себе расслабиться и прекратить драматизировать, толкнула дверь в спальню, которая за много лет перестала нормально закрываться от усадки дома.

На пружинистой металлической кровати с высоким матрасом, зарывшись головой под подушку, спал мой Павлик. Торс голый, ноги обмотаны одеялом. Я положила руку ему на плечо и слегка потрясла.

— Пашкин, просыпайся, — шептала я, стараясь не напугать, но пугаться там, похоже, было некому, он продолжал слегка похрапывать. — Подъём! — сказала я смелее.

В общем, мне пришлось перейти на полную громкость своего обычного голоса и хорошенько потрясти его, чтобы впустить дух обратно в это спящее тело.

— А? — сначала спросил он, явно не понимая, где он, кто рядом и что в принципе происходит, потом глаза поймали солнечные лучи, и Павлик снова накрылся подушкой. — Ну зачем? — простонал он.

— Вставай, — спокойно произнесла я. — Давай, давай. Хватит спать.

— Ну, Лиля, — только и смог