Громовы Лозы - Райна Фотева

Несколько секунд он лежал под подушкой, потом осмелился снова выйти на свет. Я увидела его красные глаза, он морщился. Немного полежал, посмотрел по сторонам, дал себе время проморгаться и наконец повернулся ко мне.

— Кажется, я вчера жару дал: голова сейчас треснет.

Я смотрела на него в упор, рассматривая черты мужчины, а не мальчика. Вдруг подумала, что слишком сконцентрировалась на своём отношении к нему, как в детстве, и не замечала в нём мужика. Этот конкретный уже начинал стареть: в щетине встречались седые волоски, на лице — первые морщинки, даже при явной отёчности после алкоголя. Он смотрел на меня уставшими от жизни глазами. «Хватит его жалеть!» — повторяла я себе снова и снова.

— Жару дал, это точно.

— Было чего? Накуролесил? — спросил он, аккуратно поднимаясь, чтобы сесть в кровати, затем спустил ноги вниз. Кровать была высокой, но Паша сразу поставил ступни на пол.

— Да, — просто ответила я и пошла ставить чайник. — У тебя тут совсем ничего не изменилось, я смотрю. Как было при дедушке Ване, так всё и стоит.

— Мне нравится, — сухо сказал он, явно чтобы не оправдываться.

— Правда? — съязвила я. — Мне, кстати, тоже нравится этот пожелтевший пластиковый чайник с почти расплавленным гнездом для шнура.

— Аха-ха, — кисло проговорил брат, даже не изображая смех.

Он вышел из комнаты в трусах-боксерах, оглядываясь по сторонам. Выглядел просто как жираф: худой, жилистый, на длинных ногах.

— Телефон на скамейке, — сказала я, указывая направление.

Он поднял его, понял, что устройство выключилось, и поставил на зарядку. Вышел, а когда вернулся, долго и тщательно умывался, ополаскивая голову и шею, приводя себя в порядок. Я подала полотенце. Паша протирал лицо, и, когда из-под ткани появились его глаза, он остановил взгляд на мне. Это был виноватый взгляд, с каким дети приходят с улицы абсолютно грязными в школьной одежде.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За всё. Я пьяный дурак, знаю.

Он повесил полотенце на гвоздь и натянул на себя шорты и футболку.

— Ты даже не знаешь, за что извиняешься, правда? — спросила я, отворачиваясь к окну. Там пели птицы, и в целом создавалось ощущение, что на дворе уже лето, а мне пятнадцать или ещё меньше.

— Мне всегда есть за что извиниться, если я пил в компании. — Он оглянулся. — Сколько времени вообще?

— Восемь.

— Боже, зачем, Лиля? — простонал Павлик, усаживаясь на скамью прямо под большой рамкой со снимками его предков, и потирая лицо.

— Не всё коту масленица, — ответила я и посмотрела на него так, как могла бы смотреть жена на мужа с головной болью от похмелья: ни жалости, ни сочувствия, только кармический бумеранг. — Бери полотенце, пойдем к нам, сходишь в душ.

— Только перекурю.

— По дороге перекуришь.

Мы вышли из дома, у крыльца в тени лежал мой Рони. В любое другое время он бы не отошёл от детей, не выбрал бы меня, если они не спят, но сегодня я обманом увела его за забор, якобы выгулять, а сама ушла дальше. Со стороны Громовых играла музыка, — я уже знала, что это тётя Аня занимается на кухне. Небо было чистое, только далеко впереди растянулись узкие белые облака с рваными краями. За оградой Паша оглянулся и на пару секунд задержал взгляд на фигурке вдали, на лугу, — это Катя гуляла своего ретривера, я видела их по пути сюда, мы только махнули друг другу издалека.

— Я всё-таки обидел её вчера, да?

— Да.

— Честно, не хотел, — виновато произнес Павел, глядя под ноги. — Пытался не подходить, понимая, что накрывает, но, видимо, не получилось.

— Из-за чего?

— Так и не объяснишь.

— Попытайся. Раньше ты умел говорить о том, что чувствуешь.

— Она напомнила мне кое о чём.

— О чём? — Я шла по тропинке вдоль дороги, молодая травка щекотала мои голые ноги в шлепанцах, не давая завалиться в жалость, сочувствие и прочую драму, чтобы не оценивать брата свысока.

— Об отце.

Паша замолчал, и я не стала продолжать допытываться. Это была больная тема для него, я знала. Однажды он будет готов говорить сколько потребуется, а пока это происходило по чуть-чуть, от случая к случаю, и то хорошо. У каждого из нас есть внутренние демоны, и каждому нужно своё время, чтобы приручить их. Открыть запертую комнату, включить свет и увидеть каждого.

Наш последующий день прошёл активно: в первой половине мы дружно наводили порядок в саду, косили и убирали траву, мужчины ремонтировали кое-что по мелочи, обихаживали деревья, успели даже подкрасить крыльцо с одной стороны, готовили еду. К обеду приехал Стёпа, Мишкин друг и наш кум. А потом мы всей толпой отправились на речку. Инвентарь, еду, детей и мужчин увез на фургоне Геша, остальные пошли пешком. По пути я заскочила к Громовым, где наконец встретилась с Димой, и позвала их с нами на берег. Семья обедала, поэтому я застала всех сразу.

— Приходите, как будете готовы, мы тут — по прямой, где плоты стояли.

— Баян брать? — спросил Ваня.

— Обязательно!

* * *

Красный поплавок попрыгал на поверхности воды и нырнул вглубь. Паша попробовал приподнять удочку вверх, чтобы оценить тяжесть, и понял, что ещё секунда — и можно тащить. Мальчишки носились рядом в ожидании улова, с ними Ириска, Викина младшая, которая руководила ребятами, словно войском. Когда Паша дёрнул удочку вверх, на конце длинной лески висел пузатенький язь. Детвора вскричала от радости, собаки залаяли, женщины аплодировали.

— Четыре — шесть в пользу команды Гавриков, — громко произнёс Миша, снимая с шампура запеченные перцы.

— Гавриков острозубых! — поправила Ира.

— Прошу прощения, сударыня!

Паша улыбнулся, мельком бросив взгляд наверх, где подальше от воды разбили лагерь: костёр, стол, кресла и походные табуретки, мангал, недалеко стоял сухим небольшой надувной бассейн для Даши, в котором она играла. Компания собралась большая: кроме тех, кто был на вечере вчера, пришли все дети Громовых. Дима не отходил от мужчин, держа на руках дочь, его супруга сидела в кресле у огня. Ваня бегал вдоль берега, проверяя донки и наживляя червей, а Катерина…

Паша старался не смотреть на неё, но даже боковым зрением безошибочно определял, где она и что делает. Ему было стыдно до безобразия, но внутренние барьеры мешали сделать шаг. Его тянуло к ней, очень. Он ведь не лгал, когда говорил о любви, хоть и не до конца понимал оттенков этого чувства. Он уже успел соскучиться по ощущениям, когда она в его объятиях; или когда её тонкие пальцы переплетаются с его; или по этим долям секунды