Это Тбилиси, детка! - Мария Георгиевна Сараджишвили

– Лизико, а ты ищи мужчин попроще, может, тебе и улыбнется счастье. В твоем возрасте у меня уже Амиран в школу ходил. И не ешь по ночам. Вредно.

– И что? В итоге твой Амиран звонит раз в полгода, и ему неинтересно, на что ты живешь.

– Зато у меня хорошие внучки. Во всем надо искать светлую сторону.

– В гробу я видела эту светлую сторону.

Потом Лизико начинает искать глазами горячительные напитки.

Вечера проходят примерно одинаково.

Лизико, приняв свою дозу, плачет на плече у Дареджан о несправедливости жизни, о мужиках-козлах, о деньгах, которых всегда не хватает. Дареджан гладит ее по голове, как маленькую, и уговаривает:

– Лизико, в тебе так много хорошего. Ты и стихи пишешь, и готовить умеешь неплохо, и добрая. Давай начнем новую жизнь вот прямо завтра. У тебя все получится, я верю.

А сама думает: кто знает, какая бы у нее была дочка, не будь тех абортов в молодости… Может, такая же непутевая, как Лизико или ее Амиран. С дисциплиной и воспитанием у Дареджан выходит не ахти. Много ошибок наделала в свое время, теперь не исправишь. Единственное, что у нее получалось так же просто, как дышать, – это любить и заботиться о тех, кто попадался под руку. Потому и принимала всех, кого ей жизнь посылала, без анализа и без демаркационных линий пунктиром.

И хорошо, что есть кому постирать юбку и утереть пьяные слезы. Хуже, когда нет. И Лизико уже как родная. Срослись и спелись за эти годы. Другую квартирантку лучше не искать. Откуда знаешь, какие у нее будут тараканы. А с насекомыми Лизико достигнут полный и бесповоротный консенсус.

Часы показывают полтретьего. Хватит уже Лизико спать.

Дареджан стучится к квартирантке.

– Лизико, детка, вставай, кофе на плите. И оладушки твои любимые на мацони я приготовила. Горячие!

Оладушки и правда у Дареджан выходят на пять с плюсом. Кто не пробовал, тот многое в жизни потерял.

Не допустили

Жик-вжик. Жик-вжик. Саломе привычно орудовала зубной щеткой, внимательно глядя на свое отражение в зеркале. Потом тщательно сплюнула воду, стараясь не проглотить ни капельки. Иначе не сможет причаститься.

Вчера она сделала все как положено: отстояла вечернюю службу, исповедовалась, подошла под елеопомазание. Добралась до дома в тщательно сохраняемом покое, чтоб не оскверниться по дороге чем-то случайным, типа празднословия со встретившейся соседкой, и не осудить невольно что-то увиденное. Иначе утром снова придется стоять в очереди на исповедь. Вечером вычитала три канона, полностью вечернее правило и главу Евангелия. Поскорее легла спать, чтоб не увлечься посторонним и сохранить относительную чистоту помыслов.

Покончив с умыванием, Саломе прочитала утреннее правило и вышла из дома. Идти предстояло долго, не меньше часа. Транспорт в карантин не работал, людей на улице почти не было.

Саломе шагала по пустынному проспекту Чавчавадзе и не могла избавиться от ощущения ненормальности окружающего. В какое страшное время выпало жить. Маски, скафандры на врачах, неизвестный вирус. И даже в церкви – «святая святых» – столько смущений и разномыслия. В московских храмах причащают, окуная лжицу в дезинфицирующую жидкость, а в наших – как испокон века. Только стаканчики для запивки одноразовые. В Греции и вовсе церкви закрыли на время Великого поста. Дескать, пандемия не шутит. Попробуй не смутись. Батюшка на проповеди говорил, что коронавирус не страшен тем, кто верует. А почему тогда такие различия, как разобраться со всем этим многообразием фактов? Ум за разум зайдет, и мозги в морской узел заплетутся.

Поймала себя на сравнении с фильмом «Зомби-апокалипсис» и потянулась за блокнотом. Надо сказать на исповеди, что смотрела кусок этой гадости года три назад и забыла покаяться.

Достать ручку не успела. Внимание Саломе привлек какой-то пьяный, вынырнувший из-за угла. Он шел шатаясь и нес бессвязную околесицу. И где, спрашивается, успел нагрузиться в такую рань?

Ничего, кроме отвращения, человек в заляпанной куртке не вызывал.

Саломе ускорила шаг, стремясь обогнать смутительную картинку.

Вдруг пьяный повалился на землю и завыл, протягивая к ней руки с грязными нестрижеными ногтями:

– Аааа… Плохо мне, плохо! Умираю-ю!

Саломе отпрянула от волны перегара, валившей от красного потного лица. Хотела обойти его, но заколебалась: может, надо помочь? А вдруг он ковидный, что тогда? А вдруг умрет? С другой стороны, идти причащаться и бояться смерти – это как? Саломе остановилась. Подошла к воющему мужчине. Попыталась его поднять.

А он вдруг с неожиданной силой схватил Саломе и потащил вниз. Она упала, вырываясь из мерзких объятий, но пьяный держал ее крепко да еще норовил поцеловать. – Помогите! – отбивалась чувствительная самаритянка. Но какое там. Силы были неравны.

Из ближайшей арки выбежал молодой парень – дворник в оранжевом жилете с метлой наперевес и сильно не глядя шмякнул – хотел по насильнику, а досталось Саломе.

– Вай, калбатоно! Я не хотел! Давайте я вас почищу.

Попробовал почистить, но вышло еще хуже. На куртку было больно смотреть.

Но вмешательство оранжевого спасителя сделало свое дело. Саломе отряхнулась, поблагодарила находчивого парня и пошла дальше.

Пока она заходила во все дворы, разыскивая кран, опоздала на службу. Царские врата были закрыты. На клиросе читали молитвы к Причастию.

Саломе протиснулась вперед и попросила позвать священника. Он вышел, и Саломе стала путано объяснять про всплывший в памяти грех с «Зомби-апокалипсисом» и нападение пьяницы. На испачканной куртке батюшка изнемог и отмахнулся:

– Детский сад какой-то. Вовремя надо на службу приходить. Нет, ни о каком Причастии речи быть не может. Где это видано, прибежать с улицы и сразу к Чаше?

Саломе не посмела спорить. Отошла, чтоб прийти в себя от эмоций и полученного холодного душа. Эх, а ведь так хорошо подготовилась, все вычитала, вечер и утро провела благочестиво, и вдруг такой казус с пьяницей…

Но почему-то на сердце не было привычной обиды, как бывает, когда срывается заранее запланированное дело. Ощущалось тихое труднообъяснимое удовлетворение.

Запрет на счастье

Кетино, сорокалетняя худышка с невыразительным птичьим лицом, сидела за компьютером и возилась с фотошопом. Глаза слипались от усталости.

– Нет, не могу больше. Надо передохнуть, – сказала себе Кетино.

Потянулась, чтобы размять онемевшие члены, выбралась из-за компьютера и пошла варить кофе.

По пути на кухню взгляд автоматически фиксировал выцветшие обои 35-летней давности, облупившуюся краску на подоконнике и висящий на одном винте шпингалет. Эх, когда же все это сделается… Работает Кетино не разгибаясь, а дебет с кредитом сходятся еле-еле. Не хватает мужской руки, а на бесконечных сантехников и всякого рода умельцев денег не напасешься.