Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

голова. Распущенные каштановые волосы. Втягиваю глоток и наблюдаю, как двигаются мои щеки, наклоняюсь так близко к зеркалу, что стукаюсь об него носом. Нос состоит из хряща и кости.

Но пить, глядя на себя в процессе, так странно. Отступаю на шаг и пытаюсь пить сексуально, как люди в «Доме», но тут врывается Вероника, и мы встречаемся взглядами в зеркале – я с выпяченным бедром, губы сложены уточкой вокруг соломинки. Вероника тычет в меня пальцем, всхлипывает и хохочет, на секунду прикрывает ладонью рот и потом кричит: «Ты что делаешь!»

И ее крик в таком маленьком пространстве звучит ужасно смешно, так что я тоже смеюсь, тычу пальцем в нее и тоже кричу: «Ты что делаешь!»

– Погоди, погоди. Попробуй, – говорю я. Опять поднимаю бокал и смотрю в зеркало. – Пей.

Она поднимает свой и мелодично произносит:

– Пей.

– Пей, – говорим мы хором. А потом кричим: – Пей! Пей! Пей!

Такое простое и глупое слово, что мы все повторяем его и повторяем. Сойдем же вниз и смешаем их язык, тогда они перестанут понимать друг друга[5]. Мы смотрим на себя в зеркало и пьем, пока в бокалах не останется ничего, кроме льда и воздуха, и повторяем это слово, пока оно не перестает звучать как слово, потому что это та-а-а-ак смешно.

Мы решаем оторваться по полной и поэтому повторяем незнакомцам «пей», пока кто-то из них не угощает нас, и мы тянем через соломинку – нет, мы делаем «пей», – и музыка проникает под кожу, и бар становится тусклее и замызганнее, а потом люди, звуки и тени перемешиваются и сливаются воедино.

А потом я опять смотрю на оранжевые икринки совершенной формы, идеально круглые и слипшиеся, только теперь они смешаны с моей рвотой на белой плитке ванной. Я потрясенно показываю их Веронике:

– Мне нужно стать как они.

Она энергично чистит зубы где-то надо мной, слишком рьяно, что-то бормочет, я не слышу.

– Мне нужно стать как эти ребята, – говорю я и ложусь щекой на плитку рядом с икринками. – У них внутри столько жизни.

* * *

Когда утром срабатывает будильник, мне кажется, что он внутри головы и лупит прямо по мозгам. На кухонном столе стакан воды, две таблетки от похмелья и записка: «Пей:)»

Смотрю на часы, но ничего не изменилось.

Сижу на зеленом диване, кожа ноет, колени пульсируют. Я открываю «Дом» с телефона, лайкаю несколько постов, откладываю телефон и открываю «Дом» с часов. Дженни в Коста-Рике позирует с игуанами. Хосе получил повышение в какой-то консалтинговой фирме. Клэр выложила фотографии, на которых она кидает одеяло кому-то на голову.

Выгоняю себя прогуляться до дайнера, позавтракать и разогнать кровь. Мне больше не нужны «Карты» – теперь ноги сами несут меня по знакомым улицам; по дороге я думаю, как же редко взрослым выпадает возможность поорать во все горло, как мы вчера. Свобода – кричать в баре вместе со всеми.

Думаю о том, как удивительно красиво было в этом упадническом баре, как неон высвечивал наши лица. Деревянные полы в щербинах, отвратительные, полные историй, вырезанных на досках. Вспоминаю, как зеркало кривилось и как я искривлялась в нем. Даже смеюсь вслух на ходу, вспомнив, как глупо выглядели мы с Вероникой перед этим зеркалом: уставились друг на дружку и тянули коктейли через соломинки.

Таблетки подействовали, головная боль прошла, и, может, поэтому я чувствую странное удовлетворение. Облегчение. По меньшей мере, я на верном пути. Столько всего случилось за одну только ночь, и даже если я не знаю, что обо всем этом думать, как минимум я смогла стать глазами Вики. Она видела, как я проживаю разные виды жизненного опыта:

а) есть суши на ужин;

б) смотреть, как кто-то плачет, и не понимать почему;

в) танцевать пьяной;

г) выпивать пьяной;

д) вырубиться на полу в туалете;

е) страдать от похмелья.

Я так задумалась, что чуть не прошла дайнер. Решетки на окнах опущены, так что я его совсем не узнаю. Подхожу ближе, заглядываю в щель: стулья сложены друг на друга в высокую стопку в углу. Повернутые на бок столы лежат на полу. Никакой суеты. Ни резинового запаха пережаренного омлета, ни сладковатого аромата французских тостов.

Несколько минут я просто стою и смотрю.

Не может быть, что он закрылся.

Но маленькое объявление на двери подтверждает. Дергаю за ручку для верности и смотрю сквозь свое отражение туда, где раньше стояла дружелюбная русская женщина. Где она теперь? Старый кассовый аппарат по-прежнему на месте, ящик выдвинут. Кто-нибудь когда-нибудь еще назовет меня деточкой, как называла она? Вспомнит, что я люблю на завтрак, как помнила она?

Отстраняюсь от окна, стираю жирный овал, оставшийся от моего лба, и отступаю, не желая отвернуться от ветхого фасада. Столько дней я сидела на одном и том же месте, смотрела на тот же самый экран, ходила в один и тот же дайнер. Привычка – это смерть осознанности.

Можно ли любить место? И чтобы оно отвечало тебе любовью? Недавно я наткнулась на пост с рассуждением о том, что с Нью-Йорком все состоят в абьюзивных отношениях. Он делает людям больно, но никто не хочет отсюда уезжать.

Можно ли переживать за незнакомцев? И чтобы они переживали за тебя в ответ? Я ухожу, сбитая с толку захватившей меня печалью. Переходя улицу, в последний раз оглядываюсь и поднимаю руку – помахать на прощание.

Дома, в тумане разочарования, роюсь в переднем кармане рюкзака, ищу бальзам для губ. Надеюсь, что густой слой на губах снова поможет мне собраться. Палец натыкается на какой-то мягкий угол, и я замираю, вытаскиваю руку из кармана и сижу несколько минут, а в ушах пульсирует кровь. Снова сую руку внутрь и осторожно достаю визитную карточку.

Верчу ее и разглядываю обе стороны. Тонкая, но прочная. Маленькая, но волшебная; буквально можно коснуться его имени. Я так и не написала ему. Сколько времени прошло? Неделя, три? Кладу карточку на стол и хожу кругами.

Вероника говорила связаться с ним. Говорила, что никто никогда не бывает любезным просто так, но что это вообще значит? Всего лишь письмо, говорю я себе.

К тому же я бы такого никогда не сделала.

Именно поэтому – как исследователь – я должна написать. Будет новый опыт для Вики, как вчерашний выход.

Но писать совершенно незнакомому человеку ужасно. Да и что написать?

И потом, наверняка он даже не ответит.

Меня разрывают сомнения, и я решаю: если температура выше семидесяти пяти градусов[6],