Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

Блям.

Подглядываю сквозь пальцы и вижу смайлик. Крис пошутил? Когда тебя бросают – это смешно?

Блям. Свободен во вторник, годится?

Блям. Но кофе не пью. Слишком разгоняет. Как будто жизнь мчится со скоростью миллион миль в час и сердце вот-вот выскочит из груди. Может, лучше пообедаем?

С каждым ответом часы вспыхивают. Возможно ли, что они уловили этот неясный зуд в кончиках пальцев?

Экран вспыхивает снова и снова, и я понимаю, что это из-за сообщений, а не потому, что от них мое сердце бьется быстрее.

Глава 18

Стараюсь жить как обычно, по совету Криса. Работаю из дома, а когда приходит офисный день, иду в офис. Но в туалете, когда я спускаю воду и выхожу из кабинки, сталкиваюсь с Кошачьим Глазом – она стоит, скрестив руки на груди. Темные волосы мерцают в желтом свете; зеленые глаза переливаются, пульсируя чем-то неопределимым. Она не произносит ни слова.

Мою руки и медленно вытираю их, выжидаю, тяну время. Наши взгляды встречаются в отражении, я не понимаю, злится она, тревожится, завидует или просто устала. Наконец у меня кончается терпение.

– Слушай, я не выбирала.

– Знаю.

– Ладно.

– Ладно.

Мы смотрим друг на друга в зеркало как будто ужасно долгие часы, и ни одна не думает уходить.

– Не волнуйся за другие данные, – нарушает тишину она. – Про ресерч по категориям. Это на нас. А ты занимайся своим делом.

– Ладно, – говорю я, но на самом деле хочу спросить: «Как?»

– Сейчас ты не можешь просто изучать чужой опыт, – говорит она. – Если Вики нужно понять, как работает мозг, тебе надо что-то испытывать самой. Понимаешь, да?

– Да.

Хочу рассказать, что последние несколько дней именно это и пыталась делать, но меня как будто заморозили. Я привыкла наблюдать, а не быть объектом наблюдения. Хочу признаться, что впервые за долгое время я не знаю, что делаю. Что пробую разные вещи, о которых читала, например добавляю корицу в кофе, но волнуюсь, что этого недостаточно.

– Ты нормально? – спрашивает Кошачий Глаз, все еще пристально глядя на меня.

Киваю.

– Не волнуйся, – говорит она. – Все будет хорошо. Все получится. Если кто-то и может сделать так, чтобы все сработало, то это ты.

Снова киваю и заставляю себя улыбнуться, но от ее ободрений подкатывает тошнота.

Отворачиваюсь и снова сую руки под сушилку, хотя они уже сухие, и держу их там, пока за Кошачьим Глазом не закрывается дверь.

Интересный вечер не начинается с салата, сообщают мои изыскания, поэтому я пишу Крошкам, не хочет ли кто-нибудь сходить в новую сушарню в даунтауне. И хотя я даже не люблю суши, все же Кошачий Глаз права. Надо делать больше, больше пробовать, больше видеть.

Барабаню ногой под столом и пялюсь в телефон в ожидании. Первые несколько ответов – отговорки: много работы, буду на тренировке, на свидании, устала. Но Вероника согласна. И во мне разливается что-то вроде благодарности. Мы договариваемся встретиться в восемь вечера, я прихожу на пять минут раньше, потому что раньше – это вовремя, но Вероника уже там, пьет в баре, удобно устроившись с видом завсегдатая и флиртуя.

– Ли! – Она машет мне и знакомит с коллегой.

Женщину, чье имя я не могу запомнить, загостил парень, с которым она встречалась три месяца. На каждом слове кажется, что она вот-вот заплачет, но в конце каждого предложения она смеется. Странная каша из эмоций, и они явно видны на ее лице.

Мы сидим на зеленом диване в глубине зала, и я прошу Веронику помочь мне выбрать роллы, в которых поменьше рыбы. Она кивает и говорит, конечно, но еще советует «пожить настоящей жизнью». Мне становится не по себе. Неужели все так очевидно?

Когда приносят роллы, которые она мне заказала, на них сверху дрожат мелкие оранжевые икринки, и они скользят на языке. Склизкие, мерзкие.

Осиливаю только четыре кусочка, а все остальное съедает коллега Вероники. Маленькая оранжевая икринка прилипла к ее губе, и поэтому я не могу сосредоточиться на том, что она говорит. Она жмет на экран на столе и заказывает еще две порции роллов и напитки, и снова бубнит, что парень, с которым она встречалась, не любил суши, а любил только греческую еду. В ее глазах стоят слезы, готовые залить все ее плоское лицо. Розовая помада очерчивает почти несуществующие губы.

– Я так устала от хумуса, – говорит она, и рот у нее полон риса и водорослей. Наконец она вытирает губы салфеткой, и дрожащая оранжевая икринка исчезает. – Вечно этот чертов хумус. И как жить?

– Да ужас! – сочувствует Вероника, явно искренне.

Я киваю, приканчиваю свой коктейль и разгребаю лед соломинкой, чтобы собрать последние капли.

– Он никогда не ел со мной суши, – страдает женщина, – а я люблю суши.

– Без него тебе будет лучше, – говорит Вероника.

Ее подруга кивает и запихивает в себя ролл с толстенным слоем васаби. По щекам ее текут слезы, и я не понимаю, это от горчицы или расставания.

Снова приносят выпивку. От бокалов на столе остаются влажные круги. Я тянусь за своим бокалом, и тут на запястье вспыхивает сообщение, а я вспоминаю, что на мне часы. Смотрю на Веронику, на ее подругу, и жму кнопку, заказывая еще выпивки. Чем дольше я смогу пробыть с этими двумя, у которых, кажется, так много всего происходит в жизни, тем лучше.

Мимо проплывают огни, смазанные, как искры от петарды, и ветер швыряет волосы мне в глаза, когда мы мчимся в центр города, в тусклый, замызганный бар, где все движутся в полутьме, и я двигаюсь тоже, потерявшись в толпе, а потом Вероника обнимает меня, теплая и мягкая, прижимается к моей к щеке и мы скачем, выкрикивая слова песни, которую я не знаю, но там все время повторяется ЛЮБОВЬ и СЕКС, да-а-а-а, ЛЮБОВЬ и СЕКС, так что мы выкрикиваем слова друг другу в лицо, и я не знаю, куда ушла ее подруга, но музыка гремит в крови, внутри черепа, бум-бум-бум! и мы заказываем выпить, и я широко улыбаюсь танцующему силуэту, шире, чем при входе в офис, и текила на вкус не как текила, а как сахарная вода, и я тяну ее через маленькую черную соломинку, наблюдая за собой в ростовое зеркало в туалете.

Вот, значит, как я выгляжу, когда пью через соломинку? Тонкие сухие губы. Маленькая