Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Турков начал с Л. Мартынова (не успела записать). Потом предоставил слово Ф., который предложил презентацию превратить в дискуссию о современной поэзии помимо повода, собравшего всех нас здесь.

Дальше пошли ораторы.

Бек. Главное качество этой личности – его неангажированность. Я сначала хотела сказать, что «Прозапростихи» – книга лучшая в своем жанре, а она – единственная.

Белицкий. Лучшая критика – когда поэт говорит о поэте. У меня зависть к этому поколению. Не поэты исчезают, а люди, которые понимают этот язык.

Волгин. У Винокурова: «Когда мы говорим о стихах – мы в уголь превращаем алмаз». О стихах лучше всего пишет поэт. Я не согласен с Алёхиным, который говорит о феерическом десятилетии поэзии. Мы видим отдельных поэтов. Нового слова в этом десятилетии не произнесено. Лично мне близко поколение семидесятых.

Королев. Книга знаменательная… Имен такое множество, что… Автор слишком либерален. Современному поэту слушатель не нужен. С кем он разговаривает – с Богом, с компьютером? Поэты разобщены, но и читатели – тоже.

Рейн. Несмотря на предложение Фаликова его обругать – я не могу. Скажу со всей правдой: эта книга мне нравится. Мы все – гренландские тюлени. Он не только неангажированный человек – он находится внутри поэзии на совершенно законном основании. Я считаю, что лучшее, что обо мне написано, написал Фаликов: он заодно со мной. Я просто горд.

Романов. После Рейна говорить трудно. Эта книга бесценна для будущего историка русской поэзии. Она подводит итоги столетия. Достойно зависти то, как много у Фаликова «своего».

Кружков. Писать о современной поэзии очень трудно – сразу оказываешься в перенапряженном поле. Отчасти он взялся писать потому, что критики перестали думать о поэзии. Поэт в отсутствие критики. Напряжение: пристрастие и беспристрастие. Это мне очень дорого. Это дневник и производственный роман.

Ряшенцев. Спокойствие и внутреннее достоинство (как у Гумилева). Эта книга написана нашим братом – гренландским тюленем. Журналистские книги о поэзии невыносимы. А страна наконец-то перестала притворяться, что она любит стихи. Я помню, как уходили из критики люди. Фаликов абсолютно лишен групповых пристрастий.

Чухонцев. С годами я разучился говорить о поэзии. Только частные замечания. Это ближе к адамовической критике, нежели к гумилевской… Я в школе перечитывал Есенина, на первом курсе – Мандельштама. Сейчас начали издавать третьестепенных поэтов. Наше поколение тоже уходящая натура, но мы застали великих поэтов. Мне врач, старый, тугоухий, как-то сказал: «Вы, наверное, не читали еще Анненского». На первом курсе я любил Павла Васильева, Бориса Корнилова, на третьем – Тютчева. Великого поэта девяностые не дали. Ретрансляторы смысла встали впереди смысла. Не все люди развиваются на протяжении жизни.

Шайтанов. Быт заслонил поэзию. Нужно ли знать сор, чтобы понимать стихи? Библиография опережает литературу. Он знает сор, но им не заражен. Этого здесь, безусловно, нет… Он подобрал несжатые колоски. Поэты не слышат поэтов. Илья Фаликов нарушил привычку поэтов – не читать друг друга.

Алёхин. Как объявлено у нас, это дискуссия. Я пришел дискутировать. Уж больно всем сестрам по серьгам. Я и есть апологет этих десяти-пятнадцати лет. Прихода новых форм, изменения музыкальной основы стиха. Появилось новое стихомышление. Весь поздний Самойлов отвратителен для чтения, потому что это голая техника! Я очень рад, что это движение поэзии отражает Илья Фаликов.

Амелин. Я – малокрасноречивый оратор. Поэт отказывается от своей личности, чтобы понять другого. Это огромное благородство. Алёхин говорит о бушующем цветении поэзии. Я – подопытная букашка. Переоценка происходит: он сознательно отобрал ориентиры. Многих поэтов я не понимаю – о которых он пишет с любовью. У советской поэзии есть недостаток: у советской поэзии нет понятия смерти. А кто это понимает – тот не советский поэт.

Все перечисленные ораторы плюс личности, не слишком нам известные, после вечера в Малом зале набились у нас на Кисловке как сельди в бочку. Всегда поражаюсь резиновой вместительности нашего гнезда. Время от времени у нас собирались немыслимые количества литературных людей.

Теперь знаю, какой важный год был 2001-й. Следующий, 2002-й, многое зачеркнет в нашей жизни. Но я и дневник вела только в первом полугодии. А потом наступил полный мрак. Но про это я писать не буду.

Выбрала в дневнике дату. Так богатый автовладелец выбирает красивый номер для своего автомобиля: 01.01.01, понедельник. 7:30. И ниже – несколько страничек из карманной записной книжки, двухсотстраничной:

Мы вдвоем вернулись домой в середине новогодней ночи. Едва пробило двенадцать, не допив свой брют, отправились в Александровский сад, через него – на Красную площадь, потом на Тверскую. Дошли до Пушки[12] и по бульвару пришли домой.

Нынешней ночью у нас разные программы. Я лежу у себя на диване, пытаясь заснуть.

Ф. не ложился, бодрствует с бутылкой «Привета» и двумя бутылками «Старого мельника».

Открыла синий том Мандельштама. Предисловие Александра Дымшица не осилила. Открыла примечания Харджиева. До стихов дело не дошло, не те мозги.

Весь прошлый год почитывала собственные тетрадки и блокноты, разложила по альбомчикам фотоархив. До перепечатки дневниковых записей дело не дошло.

P. S. Пива, которого я терпеть не могу, Ф. давно не пьет. В Ялте оценил красное сухое вино. Никакое пиво не сравнится с бокалом «Бастардо», выпитого в кафешке над прозрачной, бегущей по камешкам Учан-Су. Сидишь и ждешь, когда прилетит трясогузка. Она каждый день появляется на большом плоском валуне и занимается своими делами. Эту трясогузку присвоил себе Ф., я на нее не претендую. У меня есть своя пластинка, посвященная лангенбройхским трясогузкам…

Вот так всегда бывает: думаешь об одном, но прилетит трясогузка, прилепишься к ней взглядом, отвести его не можешь. И все поехало в другую сторону.

Посткриптум о вреде пива для организма неминуемо приведет туда, где его очень любят. Это деревня Лангенбройх недалеко от Кёльна. А в Кёльне теперь (достаточно давно) живет поэт Даниил Чкония. Это он, зазвавший Ф. в Германию и все сделавший для его приезда, донес до сведения начальников из Фонда Бёлля, что ныне живущий в поместье классика стипендиат Ф. соскучился по своей жене-поэтессе. И Дунька попала в Европу. Некоторые особенности характера и поступков Даниила я запечатлела. Не выношу туристических экскурсий, но только не тогда, когда их ведет друг Даниил, блестящий говорун.

Муза, воспой Даниила. Он песни достоин.

Поднял флажок предводителя в стенах брюссельских

и поутру подарил нам Атомиум. Славно

выглядит этот аналог прославленной башни.

Едем в автобусе по королевским владеньям.

Небо безоблачно над павильоном китайским.

Тучка проносится, пагоды не задевая, –

столь лаконична японская эта цитата.