Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

нам на Кисловку с рабочим визитом: Ф. готовил его подборку. И застрял у нас на три дня. Был он с большого бодуна, что сразу сблизило его с Ф. Они словно век были знакомы. Три дня пролетели мгновенно. С винопитием, чтением стихов, рассматриванием фотографий, любовно сделанных Ждановым в горах родного Алтая. Он надписал нам свою книжку «Фоторобот запретного мира» (Пушкинский фонд. MCMXCVII. Санкт-Петербург): «Илье и Наталье – своим в доску – Иван. 20.02.98».

Ф. в присутствии Ивана сочинил врез к его подборке:

«Иван Жданов на свой лад осуществил есенинский миф, а еще точнее – по отзвуку землячества – шукшинский. Деревенский паренек, пришедший в столицу и покоривший ее. Советская реальность предоставляла такие возможности. Какой ценой – другое дело. Жданов перенес и вылет из МГУ, и поздний выход к читателю, и двусмысленную молву, сопровождающую ненормативную личность на ее повседневном пути. ‹…›

Стихи Жданова – повесть о трудном поиске нового поэтического языка. Такой поиск неизбежно сужает аудиторию: не миллионы шукшинских обожателей, но почти интимный и стойкий круг столичных интеллектуалов, по преимуществу сверстников. Как сохранить при этом свою природную, первоначальную речь? Вот задача. Он пишет тяжело, мало, здесь издавался редко – чаще там: более чем на двадцати языках… ‹…›

Иван Жданов – первый лауреат премии имени Аполлона Григорьева, присуждаемой Академией русской словесности (1998)»[18].

Под общей шапкой «Здесь речь моя еще в ходу…» стихи Ивана Жданова украсили страницы майского номера «России». Общение с Ждановым не прекращалось. Были звонки, параллельное чтение книг и журналов, обмен мнениями, житейские неурядицы.

Несколько позже Иван попал в нелепую, болезненную историю. Выходя из вагона метро, он увяз ногой – большой своей ступней, по щиколотку, – в щель между вагоном и платформой, его оттуда вызволили, но нога была сломана. Он слег у себя дома, неблизко от центра. Мы навестили его. Я приготовила борщ, не лишний при употреблении горячительных напитков. В тот день к нему заглянул и Игорь Меламед, который вскоре выбросился из окна своего жилья. А тогда, в тот день, не было ни единого облачка печали.

Мы с Ф. в другие, более поздние времена, стали регулярно наезжать в Ялту. В первый наезд (2011) отправились в Симеиз, где практичный Ваня, за премиальные деньги от «Апполона», приобрел себе скромную квартиру в панельном доме. Жданова не застали. Других попыток повидаться не делали. У меня сохранился стишок под названьем «Симеиз»:

Ивана Жданова на скалах Симеиза

Не обнаружили. С высокого карниза,

Держась за пинию, смотрели мы на море,

Увидев прежний рай в упадке и разоре.

Глициния цвела. Скворец глумливо

Дразнил сородича. Глядел татарин криво.

Мы шли под горочку. Ему не докучали.

У виллы «Ксения» с минуту помолчали.

Стареет «Ксения». Не начато ремонта.

Все те же веянья приносит ветер с Понта.

Глава шестая

В прошлом веке жизнь происходила медленнее. Открываю июльскую тетрадь-97:

05.07.97, 5:45

Разбудили птицы. Медленное утро. Варю овсянку. Ф. рядом заторможенно листает сборник «Серебряный век». До поезда – ровно час. Я нервничаю. Ф. не хочется отпускать меня в Питер.

Вышли из дому. Ф. бодро тащит тяжелую сумку. Бормочу про себя: «Метро “Черная речка”. Набережная Черной речки. Автобус 510. Экспресс – 6 тысяч».

Вспоминаю, что не выполнила просьбу Марианны Евгеньевны, не спросила у Чухонцева, причитаются ли ей деньги за публикацию Соколова.

По просьбе сестры отправляюсь в Кронштадт. Она с дочкой-инвалидом едет в санаторий. А мама не хочет оставаться вдвоем с зятем, настаивает, чтобы ее положили в больницу.

06.07.97, воскресенье

Утром утонули в тряпках: Татьяна с Катькой (сестра с дочерью) собираются в Лугу. Мы со свояком Толей проводим их и повезем маму в больницу.

Прогулялись с племянницей до Зимней пристани. По дороге любовались куртиной с буйно цветущим розовым шиповником. Кое-где еще цветет жасмин. Кронштадт напоминает мне Севастополь и Пиллау вместе взятые. Масштаб, конечно, другой. Неужели я хотела бы жить в гарнизоне? Сбежала бы… Но ностальгия – странная вещь.

По нежнейшему газону вокруг бревенчатого, старинного или под старину сработанного домика (кассы теплохода «Метеор») кроме нас прогуливался целый базар белогрудых, черноголовых и чернохвостых маленьких чаек с молочно-серыми крыльями.

После пристани пошли к Морскому собору – по мосту через овраг. В овраге свежо и сочно-зелено, верещат и тенькают птицы.

07.07.97, понедельник

Около шести – подъем. Завтрак для свояка. Он – на работу, служит после выхода на пенсию (инженер-электрик) смотрителем в Петропавловской крепости, иногда проводит экскурсии для иностранцев (в совершенстве знает немецкий), я – пешком в больницу к маме.

Обзвонила друзей. Все наши с Ф. друзья владивостокской юности – здесь, в Питере. Печальные новости от Вероники: младшая сестра впала в психическое расстройство, никого не узнаёт. Валентина Мартыновна, мама, живет одна в коммуналке у Пяти углов.

Ночью меня донимает свет в окне, не ночь, а сумерки. Зато на острове тихо.

09.07.97, среда. Понесла обед маме. Обедать она отказалась. Обиделась, что я отговорила моего брата приезжать. А свояк, когда слышит его имя, меняется в лице. Даже приболел. Пришлось бежать в аптеку. По дороге зашла на переговорный пункт, позвонила Ф. Его не было дома.

Откладываю «кронштадтскую пластинку» в долгий ящик. Мама ушла через три года. И прекратились мои частые визиты на остров. В те годы она чувствовала себя одинокой, скучала по сыну (Алешка – младшенький, на четырнадцать лет моложе меня, на двенадцать – сестры. Я застала только младенческие его годы. Мы всегда жили в разных городах. Младший братец у нас проблемный…).

Трогательная уловка мамы – лечь в больницу, чтобы собрать всех на острове, тогда не удалась.

Там, где мама лежала в больнице,

поселились проворные птицы,

лепят гнезда под каждым окном,

и разносится щебет кругом.

У залива на сером граните

вы с сестрой до заката сидите,

близких птиц наблюдая полет.

Склянки бьют, и цикорий цветет.

Островная погода лукавит.

Самоходную баржу направит

новый штурман в открывшийся док.

Вьется в воздухе тихий упрек.

Как ты рано растаяла, мама.

Не вдова, не прекрасная дама,

не раба своего ремесла –

вечной девочкой в небо ушла.

Несмотря на невеселые воспоминания, мне не хочется расставаться с Питером. Конечно, я не помню тех подробностей, которые хранит мой дневник. И я даже не жалею, что тратила время на эти записи, не расставаясь с записной книжкой. На что-то я хотела их употребить. В