Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

27.07.97, днем

Бреду, глядя под ноги. На тротуаре, мелом: «Позор Бокаревым за плохое воспитание детей!» Озираюсь кругом. Неподалеку, уже на двери подъезда, тем же цветным мелком: «Позор Бокаревым!»

На улице Радищева стенное граффити: «Я тоскую по тебе!» И все с восклицательным знаком. Разве что на углу Радищева и Восстания (бывшей Знаменской?) – спокойная надпись по-русски: «Литл Леди».

«Предприятие покупает ковры старой ручной работы» (ул. Восстания, 29. С 10 до 19, тел. 272 61 06). Зачем запомнила телефон? На языке зашуршало: «Невский ковер», нет, «Невский палас». Мельком увиденная вывеска. Надо бы «Невский палаццо»…

Гражданская улица, 10. Два этажа. Еле держатся ветхие балконы. От первого, в сущности, остался лишь кусок решетки. «Сквозь чугунные перилы / Ножку дивную продень!..»[19] Второй балкон – деревянный, на крепком чугунном основании. Гражданская – бывшая Мещанская. На улице Пржевальского – над аркой, высоко: «Фототовары». Под аркой и возле – все глухо, ни одной двери. Где те фототовары? Параллельно Мещанской – Офицерская. Улица Блока.

…Двор Раскольникова. Дворницкая исчезла. Дверь в «тот подъезд» болтается на одной петле. Свежесорвана. В подъезде – запах карболки, до тошноты. Внизу окна заделаны. Стены окрасили голубой краской. Плохо помню, как было раньше. Но вот этого уж точно не было. Граффити в «подъезде Раскольникова»: рисунки-символы и надписи – снизу до забитой двери на чердак.

Урожай на 27 июля 1997 года:

Изображение лабиринта.

Родя – киллер.

Мы с тобой одной крови.

Родя крут. Старух хватит на всех.

Изображение топора. Подпись: Дима из 524-й, 10-а.

Питер! Люблю тебя! Люблю всех!

Принимаю.

Ждите меня. Я вернусь. Однозначно. Родя.

А старушка была мерзкая, туды ее в качель.

Родион, успехов тебе!

Правое дело.

Родя, не надо было…

Я жила и не знала, что счастье в жизни одно: ждать тебя, Родион.

Нарисован большой глаз, в зрачке: «Помни!».

На выходе зацепила краем глаза объявление: «27 июля в 10 часов будет отключена горячая вода». Следовательно, во-первых, в доме есть горячая вода. Во-вторых, именно сегодня ее отключили. Перебралась через канал по Вознесенскому мосту. Нашла «Нос майора Ковалева» (Резо Габриадзе). И «Чижика» повидала (тоже Резо). Москательный переулок – самое заброшенное из достоевских мест. Достоевские дома – трехэтажные, грязно-желтые (имперская окраска…). Петля канала. Двор, арка, квадратная подворотня. Налево – аппендикс тупика. Рядом с подворотней, справа, – старухин подъезд. Запах залежалого чернослива. «У старухи» брали Леньку Пантелеева (в двадцатые годы). Львиный мостик.

На улице Декабристов (Офицерской) настенная надпись: «Я вышла! А ты?».

В Прачечном переулке граффити более прозаично: «Алик – козел». На Большой Морской – раздраженное: «Ельцин – тварь». Осудили или признали Божьей тварью? Политика… Дом Набокова (47). Когда-то виденный там камин, дубовые панели. Сохранились ли?

Дом Монферрана с фонтанчиком.

Мы с профессором Гусевым, дружком дальневосточной младости, довольно быстро прикупили билет на 16-часовую «Аврору» (шесть часов езды). Сидячее купе. Сервис – как в самолете: завтрак в пластиковой коробке, с зубочисткой и салфеткой.

16:00. Провожаемая Стасом (вышеупомянутым профессором), я отбыла из Питера. Шестиместное купе. Неопределенных молодых лет попутчица из Абакана. Трепливая. Донимала меня всю дорогу. Мое место было посередке между нею и молодым пузаном, тянувшим пиво. Его скоро развезло, и он впал в дрему, похрапывая. Визави пузана, парень со светлыми усами, тоже попивал пиво, но умеренно. Его сосед, лет сорока, с крестом на шее, вез упакованную картину, которая еле уместилась на багажной полке и нависала над нами. Последним занял свое место, крайнее, паренек в новой джинсе, мытый, стриженый, бритый, похожий на переодетого курсанта.

Мужик с крестом вскрыл и опустошил жестянку, проворно убрал с глаз долой. Потом достал литровую емкость с квасом. «Курсант» угощался фантой. Я выпила глоток «Екатерингофской» из фирменного пластикового стаканчика. Остальные пили из горла. Абаканка ничего не пила, а только без умолку тарахтела мне в ухо. К упаковкам с дорожной едой никто не притронулся. Теснота купе меня удручала. То ли дело дешевенькая студенческая «Юность». Едешь, как в пригородной электричке. Никакого тебе принудительного сервиса.

По прибытии снедь и емкости с минералкой были проворно рассованы по сумкам. Заплачено!

В 21:51 Ф. встретил меня на перроне, одетый в мою любимую клетчатую рубаху. Коктебельский загар еще при нем. Дома оказалось, что он затеял ремонт.

Продолжу свой рассказ начиная с пятницы 19 марта 2021 года.

Почти два месяца борюсь со своими дневниками, памятью, бессонницей. А сегодня пришел сон. Сны на пятницу у меня тяжелые – независимо от того, кто и что снится. Часто снится какой-нибудь лабиринт. Выглядят они по-разному, но выхода никогда нет. С этим и просыпаюсь. Сегодня мы бродили по лабиринту втроем: сын, первая невестка и я. Я даже знаю, почему сын приснился в лучшем своем облике. Накануне мы вспоминали его с Людмилой Федоровной Хонелидзе, известной Люсей, хозяйкой уже мифической библиотеки ЦДЛ. Библиотека похоронена в цэдээловских подвалах. Не знаю, как живется на ее пепелище кабаку, расползшемуся почти по всему пространству писательского клуба. О библиотеке, больной для нее теме, мы с Люсей не говорили. Я поздравляла ее с днем рождения и с Днем Парижской коммуны. Для нее не секрет, что в этот день родилась моя мама и 59 лет назад мы с Ф. официально бракосочетались. Говорили об издательстве «Новый Ключ», с которым Люся дружила и отмечала памятные даты. Там она познакомилась с нашим сыном. Илья Ильич работал в «Ключе» наборщиком. 2000 год. Успел набрать «Крымскую антологию» В. Коробова и отцовскую книгу «Прозапростихи», рецензентом которой был известный ему с детства Ал. Ал. Михайлов. Через два года мы потеряли сына. Сохранилась фотография: Люся – единственная дама в дружеском застолье среди сотрудников «Ключа». Знакомые всё лица. Среди литераторов у И. И. был единственный собственный задушевный собеседник (в мой с Ф. ближайший круг не входил) – палиндромист Владимир Пальчиков-Элистинский, личность, безусловно, оригинальная. На снимке они стоят плечом к плечу. Ничего, кроме палиндромов, высоко ценимых Андреем Вознесенским, Пальчиков-Элистинский, кажется, не писал.

Ряды коллектива, который запечатлен на снимке, с годами редели. Борис Николаевич Романов стал редактором «Прогресс-Плеяды» Ст. Ст. Лесневского. Для меня и для Ф. это было самое родное издательство и оставалось таковым до самого ухода Ст. Ст. Существовало оно с 1995 по 2014 год. В последующие годы наши с Ф. поэтические книжки выходили в издательстве «Кругъ». Не могу говорить за Ф., одеяло и так без конца ползет в