Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

уланы, эскадрон улан прогарцевал мимо отеля “Принц Генрих”, ротмистр махнул рукой какой-то даме, стоявшей на балконе в палевой шляпке с вуалью, дама в ответ послала ему воздушный поцелуй; копыта цокали по булыжной мостовой, вымпелы развевались на утреннем ветру, из открытых дверей Святого Северина доносились звуки органа.

Я был взволнован; из кармана пиджака я вынул план города, развернул его и начал разглядывать красный полукруг, которым обвел вокзал, – пять черных крестиков обозначали главный собор и четыре ближайшие к нему церкви, я поднял глаза и разглядел в утренней дымке четыре церковных шпиля, пятый – Святого Северина – не надо было искать, он возвышался прямо передо мной, от его гигантской тени меня пробирала дрожь; я снова углубился в свой план; все было правильно: желтый крестик обозначал дом, где я снял себе на полгода квартиру и мастерскую, заплатив за них вперед, – Модестгассе, 7, между Святым Северином и Модестскими воротами, мой дом был, видимо, справа, там, где через улицу, как раз в эту минуту, переходили несколько священников. Радиус полукруга, очерченного мною вокруг вокзала, был равен одному километру, в пределах этой красной черты жила девушка, на которой я собирался жениться».

…На мощеной площадке у домика мадам Бёлль, почти у моих ног, подрались две трясогузки: они распушили перья и уморительно стали наскакивать друг на дружку, совсем как это делают молодые петушки. Несколько секунд они ожесточенно дрались, теряя перья. Потом одна сдалась – улетела.

Запись фаликовского вечера – безусловно важная «пластинка» сама по себе. И то, что она воспроизведена в месте за «парижской» и «лангенбройхской», по-своему логично. Но я проглотила несколько предшествующих лет, когда на моих глазах у Ф. возникала «прозапростихи» как особый его фирменный жанр.

Омри Ронен почитывал колонки Ф. в «ЛГ». Они оказались питательны для ученого. Ронен окликнул Ф. через океан (они никогда в глаза не видели друг друга). Речь зашла о Мандельштаме, где Ронен собаку съел. Я, большая почитательница О. Р., хорошо помню, что он начал печатать свои опыты (его слово) в «Звезде» с марта 2001 года, когда Ф. уже отошел от многолетнего сотрудничества с «Литературкой», переменившей направление. Мне трудно читать сухие ученые трактаты – одухотворенная, характерная филология Ронена меня завораживает (роман с филологией).

Опять забегая вперед скажу, что и все ЖЗЛ’ы Ф. – это прозапростихи (в защиту стихов). Собственно, по инициативе Евтушенко Ф. написал еще при его жизни «Евтушенко. Love story», знать не зная, что вступит на жэзээловское поприще на несколько лет и несколько книг. И каждый раз на презентациях его «Рыжего», «Слуцкого», «МЦ» – кто-нибудь да и произносил фразу «Хорошо, когда поэт пишет о поэте».

Филолог и поэт рассуждают о славе. Омри Ронен:

«У славы есть предпосылки, последствия и закономерности, они бывают схожи с теми, что у позора, который, как и слава, противоположен безвестности. Десятилетие назад в очерке под названием “Условия славы” Илья Фаликов написал о Мандельштаме: “Ближе всего к славе – бесславье… В ослепительно-черном свете бесславья очутился Мандельштам на рубеже 20–30-х годов. Вместе с антисталинской инвективой созрела неотвратимость публичного шага – он читал эти стихи многим. Так начался маршрут: Чердынь – Воронеж – Владивосток – забвенье – мировая слава”.

“Антисталинская инвектива” – выражение точное: “Мы живем, под собою не чуя страны” – это не эпиграмма, а именно инвектива в жанре сатирической баллады, размером и просторечивым стилем напоминающая о “Потоке-богатыре” А. К. Толстого (“Едет царь на коне, в зипуне из парчи, / А кругом с топорами идут палачи, – / Его милость сбираются тешить, / Там кого-то рубить или вешать…”). Ахматова сразу определила “монументально-лубочный и вырубленный характер” сатиры Мандельштама – и этот ее отзыв записан в протоколе его допроса.‹…›

В самом деле, у славы есть условия. Фаликов – поэт, слова его звучат убедительно, но биографы указывают, что поступок Мандельштама совпал не с полосою “бесславья”, а, наоборот – с редким в его жизни периодом внешнего успеха, хоть и омраченного “проработками” в центральных газетах и оскорблениями со стороны литературной братии»[13].

Вот ведь сколько оговорок! Вообще-то применительно к О. М. странно слышать это словосочетание – «внешний успех». Бедный Осип Эмильевич, врагу своему не пожелаешь таких успехов…

О. Р. припоминает наблюдение Ахматовой о том, как построена поэтика идей у Мандельштама. Она признавалась (П. Н. Лукницкому), что не понимает одной характерной черты Мандельштама: «восстает прежде всего на самого себя, на то, что он сам делал, и больше всех».

Я – благодарный читатель. Для меня каждый из них правее. А «условия славы» давно понятны:

«Одно из условий славы поэта, очевидно, равнодушие к “успеху” в обоих смыслах слова. Поэт может отказаться от успеха – признания современников, и от успеха – победы своих убеждений, он может проиграть, его будут чтить за его слова, “готовые”, как сказал Маяковский, “и к смерти, и к бессмертной славе”, в отличие от политика, которого судят по выигрышу, по успеху его дел»[14].

Опять мои записи отбрасывают меня на десять лет назад. Но и у сумбура есть своя логика. Эту пластинку надо поставить именно сейчас и завершить главу. Из 2007-го я откатилась в 1997-й, в его первое полугодие. А потом я поеду в Питер и Кронштадт. Несколько лет пройдут в поездках туда-сюда, потому что в Кронштадте живет мама. Когда мамы не станет, мы с Ф. через несколько лет вдвоем навестим Питер (2014). Он – для встречи с питерскими друзьями Бориса Рыжего (Ф. пишет для Малой серии ЖЗЛ свой «Дивий камень» о Б. Р.), я – с друзьями нашей юности (Ф., естественно, в нужные моменты присоединяется к нам). До чего же хорош, зелен, приветлив был в этот приезд Питер! Ф. признался, что на сей раз понял мою особую тягу к этому городу. Я зашла в редакцию журнала «Звезда» и купила «Заглавия», последнюю книгу из города ЭНН. Вся биография О. Р. вплетена в его блестящие эссе, в его роман с книгами, которые составляли значительную часть его жизни. В 2012-м О. Р. не стало. О его существовании я узнала два с лишним десятилетия назад. Четыре синих томика перечитываю и перечитываю, вкупе с книгами, которые он упоминает. Хватит до конца моих дней. К тому же я не владею восемью языками, на которых читал он.

30.04.97. 5:30. Частит воробей. Издалека слышно ворон. В переулке они, кажется, не живут, налетом бывают. За водосточной трубой все еще торчит брошенное воронье гнездо, недостроенное. Прямо напротив моего окна. Солнце и душно.

Звонок от Инны Петровны. Перечислила мне пять стихотворений Ф., которые Кибиров отобрал для подборки[15].

Инна