Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Что мне Европа и добрая эта столица? –

Все в ней на совесть и все в ней с хорошей оглядкой –

помнит же твердую руку барона Османа.

Муза, воспой Даниила! Беспечный даритель,

некогда нам подарил он Батум и Арагву,

и на закате – литой силуэт цитадели.

Бойтесь данайцев. Без умысла – дар Даниила.

Муза! Тщеславная, запечатлелась я нынче

даже на фоне трагической Рыбы Магритта.

Но обошла я, конечно, с брезгливою миной

струйкой своею весьма нашумевший фонтанчик.

Улочек узких, харчевен, гурманских притонов

я б не чуралась, да дырка в кармане мешала.

Муза, воспой Даниила! Бесценный даритель –

так он рожден – с широтою грузинского жеста.

Чем занимался бёллевский стипендиат? Жил в поместье Бёлля, гулял по окрестностям великолепных деревень, писал что хотел, выезжал на выступления и встречи с читателями в разные города, прежде всего в Кёльн, побывал и в Бонне. При жизни Бёлля эту деревню посетил и немного пожил в ней Солженицын в первое время изгнания. Часто гостил Лев Копелев, близкий друг Бёлля. Лангенбройх принимал у себя художника Юрия Ларина, сына Н. Бухарина, а также писателей А. Волоса, В. Кантора. Здесь побывал творческий народ из многих стран мира.

Горы, долины, реки Рейн и Рур, германские дубы, кукурузные поля, коровьи и овечьи стада, пробегающие косули, майские соловьи, шпили кирх, лопасти ветряков, зелень флоры и небесная лазурь, земля Северный Рейн-Вестфалия.

Но я вернусь к своим трясогузкам. Их появление датировано: 26 июля 2001-й. Далее мой дневник повествует о времени, проведенном за круглым столом перед домиком Анны Марии Бёлль, вдовы Генриха Бёлля, время от времени навещающей деревню. Фотоаппарата у меня не было, но дневник сохранил мой рисунок: домик, круглый стол, дачное кресло, листья плюща для памяти, со всеми прожилками, искусственное болотце.

Мадам Бёлль. Так зовет вдову фрау Людвиг, опекавшая нас бывшая соседка Бёлля. На прощанье фрау Людвиг мне подарила его фотографию в рамочке и поющую бархатную лягушку (возможно, символ Лангенбройха). Лягушка, если нажать ей на брюшко, поет до сих пор. Фрау Людвиг – логопед, разговаривать на моем французско-английском «моя – твоя» с ней было почти безболезненно. Она знала толк в том, что такое артикуляция. Кое-что мы друг о друге узнали: она была из тех мест, где я пошла в первый класс. Немка, протестантка. Из Восточной Пруссии. Ее покойный муж был в Лангенбройхе «пожарников начальник» и еще чего-то командир. По-моему, в Генриха Бёлля она была бесконечно влюблена. И поделилась бы со мной воспоминаньями, кабы я могла ее толком понять.

…Я сижу на мощеной площадке у домика мадам Бёлль. С площадки – вход на кухню, довольно аскетичную: длинные полки вдоль стен, стеллаж с жестянками чая. Корзины, термос, кофейник – утварь немудрящая. Простота эта – кажущаяся. Интерьер продуман сыном Бёлля Винсентом, профессиональным архитектором. Все бёллевское подворье когда-то было крестьянским двором. Особенно пленила меня бывшая конюшня, переоборудованная в студию для живописцев.

В плюще все время кто-то посвистывает, копошится, чирикает, частит, выпархивает и впархивает.

Вчера на бузине, которая растет у веранды самого Бёлля, копошились два дятла. Я подошла посмотреть, что за дерево они облюбовали. Оказалось – бузина с зеленой завязью. Под бузиной – заросли мяты, а ближе к веранде – куст оранжево-красных лилий, которые Ф. упорно зовет «тигры». Мяту обволокли плети хмеля и многочисленные вьюнки (моя бабка все вьющееся называла «повитель»).

Прилетела трясогузка, побегала возле моих ног и улетела на черепичную кровлю домика мадам Бёлль. По черепице уже бегала какая-то более основательная птица, в воздухе повисла длинная нота.

‹…›

В годовщину смерти Бёлля мы с Ф. обнаружили залетевшую на веранду, через открытую дверь, птицу, похожую на скворца. При нашем появлении она заметалась и два раза ударилась о стекло. Мы ошалели от страха, боясь, что она расшиблась. Ее сильно оглушило, я сняла ее с подоконника и понесла наружу. Не знаю, кого из нас трясло сильнее. Ничего, она полетела бодро и затерялась в кроне бузины. Ф. заворчал, жалея, что не рассмотрел дурочку, пока она была у меня в руках. Но и я ее не рассмотрела, показалось, что птица молодая и похожа на скворца. Но не скворец, окрас скорей воробьиный, немного нежней, чем у воробьиной самки. И размером в пару воробышков. Клюв довольно длинный. Я сначала подумала, что она будет сопротивляться и долбанет меня, но ей было не до того.

В плюще заверещали существа, по моему подозрению относящиеся к насекомому царству: цикады, кузнечики, сверчки? Цикаду я знаю, она частит суше. Ясно одно – верещат не птицы. Птицы возятся в плотной заросли, которую я называю «поющие кусты». За ними прячется по-немецки аккуратная помойка.

‹…›

Я сижу с книгой Бёлля на коленях в десятом часу утра (Бильярд в половине десятого: роман. Перевод с немецкого Л. Черной. Послесловие И. Фрадкина. – М.: Иностранная литература, 1961). Из болотца доносятся еле слышные всплески, и только пару раз подало голос жабьё. Болотце, наверное, искусственное – слишком уж правильной формы. Рогозы и кувшинки в нужных дозах. Птицы не умолкают. Неожиданно пропел петух – время приближается к десяти. Ночью не пел.

Я думала о вдове Бёлля, когда читала его прозу. На странице 69:

«Наверное, она считает меня сумасшедшим, но если я сумасшедший, значит, был им всегда; только одного я никогда не знал, не знаю и по сию пору, для чего я все это делал? Ради денег, ради славы или только потому, что это меня забавляло? К чему я стремился в то утро, в пятницу, шестого сентября тысяча девятьсот седьмого года, пятьдесят один год назад, когда я вышел из здания вокзала? Я придумал тогда заранее каждое движение, составил точный распорядок дня с того момента, как вступлю в город; я сочинил целое либретто, в котором должен был выступать в качестве танцора – солиста и балетмейстера одновременно; статисты и декорации были предоставлены мне совершенно безвозмездно. Всего десять минут оставалось до того мгновения, как я сделаю свое первое па; мне надо было перейти вокзальную площадь, миновать отель “Принц Генрих”, пересечь Модестгассе и войти в кафе “Кронер”. Я приехал в город как раз в тот день, когда мне минуло двадцать девять лет. Было сентябрьское утро. Извозчичьи клячи охраняли своих задремавших возниц, мальчики в лиловых ливреях отеля “Принц Генрих” тащили на вокзал чемоданы, поспешая за своими клиентами; над подъездами банков поднимались солидные жалюзи и с торжественным грохотом исчезали из виду; голуби, продавцы газет,