Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Петровна Борисова, новомировка, вынужденная проститься со своим журналом, занималась тогда литературой в глянцевом журнале «Россия». Журнал учредило Правительство РФ и Администрация Президента. Под началом И. П. успели поработать Таня Бек и Тимур Кибиров. На смену последнему пришел Ф.

Журнал просуществовал недолго, накрытый дефолтом-98. Ф. успел сделать подборки Юрия Арабова, Михаила Шатрова, Вадима Степанцова, Григория Кружкова, Ивана Жданова и Олега Чухонцева. Чухонцев отнесся к публикации очень серьезно, но очень неторопливо. И его подборка вышла под занавес. Зато на журнальном развороте возник Павловский Посад – с фото Марка Штейнбока и несколькими фотографиями из чухонцевского архива. Подборка называется «В нашем городе тишь да гладь…». Молодой Олег сидит на фоне обоев с лубочными цветами, а над его головой – портреты родных в овалах одинаковых паспарту. На соседней полосе – фото Олега в куртке и видавших виды джинсах (сидит на какой-то деревяшке рядом со снятым с телеги колесом). Пригодилась и старинная открытка: «Павлово-Посадъ. Торговая площадь». Одно-двухэтажные дома. Резные наличники, множество вывесок. Прочитывается только одна: «Торговля Булочникова». У Олега облик студента-интеллигента. В название подборки вынесена строка стихотворения 1965 года, посвященного Юрию Ряшенцеву. Под стихотворением «Круг за кругом, час за часом…» помета: «Конец 50-х. Публикуется впервые». Иллюстрации неспешно подготовил Чухонцев. Стихам предшествовал врез:

«Олег Чухонцев поразительно достоверен. Глаз поэта исполнен печальной, прощальной приглядчивости. В чухонцевских стихах осталась и Русь уходящая, и Русь советская, тоже теперь уходящая. Дело не только в бытовых реалиях или подробностях пейзажа. Чухонцевым сохранен дух и тон самой той жизни, народного бытия в драматических условиях медленного, малоповоротливого, но вечного переустройства. В колодце, им вырытом, есть тот ковшик, который напрямую связан с Небесным Ковшом. Стихи ведь не краеведение, а духовидение. Дух веет, где хочет. В данном случае – в родном Павловском Посаде. Это – лишь часть высокого творчества Чухонцева, но часть базовая, потому что – судьба. Ему было трудно издаваться. Никакой не диссидент, он оппонировал порядку вещей, и государству это не нравилось. В новые времена он получил Государственную премию, признан – по всему спектру литобщественности – живым классиком, и тем пронзительней звучит эта его павловопосадская нота»[16].

Более оперативный Гриша Кружков появился в апрельском номере. Фотография одна, улыбчивая. Явно сделана профессионалом (автор не указан). Подборка названа «Точка возврата» – взято из последней строки стихотворения «Банька в Михайловском»: «Но пройдена точка возврата…». Оформители украсили полосы виньетками в стиле модерн. А на обороте разворота примостился лукавый аист с поднятой лапкой на фоне водяных лилий.

Ф. о Кружкове:

«Есть в стихах Григория Кружкова не исчезающее с годами изящество, прихотливая игра ума, дух непрерывного и упорного строительства своего литературного дома – той башни, которая необходима каждому поэту, на каких бы ветрах она ни стояла. Труженик он отменный. Его собственная лирика – лишь часть, очень серьезная, но часть огромной работы, которая широкому читателю видней всего по другой его ипостаси: Кружков – один из крупнейших переводчиков зарубежной поэзии, начиная, пожалуй, с ирландской средневековой. Затруднительно перечислить всех корифеев западной поэзии, пришедших к читателю последних десятилетий из рук Кружкова. Ограничимся такими именами: Донн, Ронсар, Гонгора, Шенье, Китс, Лонгфелло, Кэрролл, Рембо, Йейтс, Фрост.

В каждом случае Кружков работает с языком оригинала. Ему претит халтура, с которой он разделался так:

Халтура – стиль существованья,

Небесной манны ожиданье

И экономии урок:

Пусть светит лампа вполнакала,

Чтоб дольше не перегорала.

Глаза бы лучше поберег!

Вполнакала – не его стиль. Он и для детей пишет с полным напряжением и переводит для них лучших мастеров – Лира, Милинга, Киплинга. За книгу «Сказки Биг-Бена» он получил в Голландии премию Международного совета по детской книге (1996).

Все это необозримое поле поэтической деятельности в собственной лирике отдается эхом мирового многозвучия, на фоне которого кружковский голос чист, отчетлив и убедителен.

И если киплинговский мохнатый шмель («За цыганской звездой») в переводе Кружкова и в исполнении Никиты Михалкова облетел немереные пространства, то многое другое, в том числе статьи о поэзии, остается достоянием немногих.

В стихах Кружкова пристальный читатель найдет отзвуки Пушкина ли, Боратынского ли, Эдгара По, Джона ли Донна – и это естественно: Кружков – в контексте»[17].

До появления Вани Жданова в нашем доме я несколько раз встречала его у Ирины Георгиевны Волобуевой. Ее квартира, обустроенная любящим сыном Игорем Тер-Аракеляном, излучала тепло. И. Г. была крупная, по-настоящему красивая и элегантная, настоящая вечная женственность. Игорь – почти мой ровесник, чуть-чуть старше. Иван – чуть моложе меня. За «кавказским» столом И. Г. никаких возрастных границ не было. Ей нравилось, что я родилась в Баку, в городе, в который она перебралась до моего рождения и где была счастлива. Ее бакинская книжка называлась «Свет Мингечаура» (1950). Игорь, очень похожий на мать, был дизайнером и книжным художником. Это он сообщил Галине Климовой о моем существовании, когда она составляла антологию «Московская муза» – он был художником книги. И одну из книг Климовой тоже оформил он. И конечно, книги стихов Ирины Волобуевой, выходившие в «Советском писателе».

Иван Жданов был в том доме свой человек. Она посвящала ему стихи. Ее опыт и литературные связи были совсем не лишние для тогдашнего Вани. В отношении к нему со стороны И. Г. сквозило нечто большее, чем материнская нежность.

Он не забывал привезти ей сувенир из каждой зарубежной поездки, когда таковые появились. У нее был целый стеллаж с фигурками жирафов. Их привозили коллеги со всех концов света. Почему-то помню настоящего африканского жирафа от Джима Паттерсона. Где-то сейчас Джим, отбывший в Штаты, на родину предков? Жив ли?

Жирафа Вани не помню, но помню его практический подарок И. Г. – элегантный складной зонт (еще редкость в те времена). Она зарделась, как девочка, принимая подарок от невозмутимого Вани.

Я застала И. Г. на ее закате. Ее лучше знала моя подруга, поэтесса и прозаик Татьяна Добрынина. Но Татьяна, жена дипломата, человек, не склонный к самопиару, едва ли решится обнародовать свою дружбу с литераторами круга И. Г. Именно Татьяне, первой, читал стихи ныне покойный Александр Михайлович Ревич, а книги недавно ушедшего Евгения Львовича Войскунского она читала в рукописях.

Красивая, нарядная, наполненная поклонением жизнь Ирины Георгиевны Волобуевой завершилась неожиданно круто и грустно. Муж сдувал с нее пылинки и, уходя, завещал сыну служить ей, прекрасной женщине и поэтессе.

Она потеряла зрение, а потом слегла. Игорь 24 часа в сутки был при ней. Такой надежный, могучий на вид, в одночасье сгорел от рака. Их не стало в один год.

Ваня явился к