Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

произнес пламенную речь при вручении. Это была полная чушь, точнее сказать – нехороший сон Татьяны. Ф. тогда писал свою прозу про стихи. Много и про многих. И нота Павловой звучала уместно, без особой выделенности. Он входил в жюри «Антибукера», но к премии Аполлона Григорьева никакого отношения не имел. И уж тем более никакой премии он ей не вручал, там была своя тусовка. Лично мне Таня роднее и ближе.

Последний раз я ее видела под Новый год, в конце декабря 2004. Она сломала лодыжку, успела встать на обе ноги – и ушла навсегда. Хрупкие у нее были лодыжки, тонкие и изящные. Она мне очень нравилась внешне и вполне обладала женской привлекательностью, чего не замечала и казалась себе некрасивой. «Некрасивая девочка» – это нечто другое. Удивительно, у нее и у Ларисы Васильевой лодыжки были одинаковые. Но у Ларисы – преувеличенное ощущение собственной неотразимости. Она с вывихнутой лодыжкой прихрамывала рядом со мной на блоковском празднике в Шахматове, изо всех сил держа марку. Тани уже не было. Я поделилась с Ларой своим наблюдением по поводу тонких лодыжек, она протянула своим действительно неотразимым контральто: «Тонколодыж-ж-ная я…»

Самый лучезарный день с Таней был в Суздале. Мы бродили под стеной монастыря втроем – Ф., Таня и я. Портила его только тень неутомимого Михаила Синельникова, нависшая над ней: написал очередную гадость. «А твой А. П. мне сказал: “М-миша – д-джигитенок”. Ты представляешь?! Да еще и хмыкнул! Джигитенок!» Ни Ф., ни я с Межировым в те годы не общались. Это ей он звонил ночами из Нью-Йорка, забыв о часовых поясах, когда издерганной, перенапрягшейся Тане хотелось одного – заснуть. И в тот последний наш вечер, когда я засиделась у нее допоздна, тоже звонил. И Таня на какое-то мгновение приложила трубку к моему уху.

Сейчас убегу совсем уж на сто лет назад.

Гостить до бесконечности мужу у жены в общежитии Литинститута не полагалось. Мой муж практически был нелегалом. Это на шестом этаже у слушателей ВЛК (Высшие литературные курсы) жены жили постоянно на законном основании. У студентов такой лафы не было.

Нас тогда разнесло по разным концам Москвы, Ф. снял комнату в коммуналке на Таганке, я оставалась на улице Добролюбова. Межировскую книжку в Малой серии «Библиотеки поэта» – изящную, в черном переплете, мы получили в двух экземплярах – врозь, каждый сам по себе. Факт нашего разъезда засвидетельствовали два автографа.

«Талантливому и благородному Илье Фаликову с самыми лучшими пожеланиями, дружески и сердечно. А. Межиров. 22.VI.69. Москва».

«Наташе – любимой. А. Межиров. 4.VIII.69».

На белом форзаце этой книжки перед его автографом я поместила переписанное мной Танино стихотворение, лучшее, на мой взгляд, что стихами сказано о нем:

Русский пасынок в Нью-Йорке

В маленьком кафе, где мышь

Смотрит на гостей из норки…

Вот и финишная тишь.

Вот и гордое забвенье

Вдалеке от милых зол,

Где не ботают по фене,

А работают, как вол,

Где с лицом небесной лепки,

Спутавшей игру и гнев,

Без замоскворецкой кепки

Он идет, окаменев…

‹…›

…Жребий ловит нас арканом,

И, невозмутимо-сир,

Хмуро дышит океаном

Юности моей кумир.

1997

Тогда, в Суздале, чтобы отвлечь ее от посторонней фантазийной джигитовки, я купила у встретившейся нам суздалянки с коробом три огромных, как лапти, жареных пирога с ягодой. Таня и Ф. (он был в белой рубахе) тут же, как дети, перемазались вишневым соком. Рубаху Ф. я спасла, вернувшись домой: опустила ее в раствор персоли. А Танина блузка так и пропала.

В последний мой приход к Тане я чуть было не столкнулась с Вознесенским: он самолично привез Тане охапку роз, ярко-розовых свежайших бутонов. В благодарность за ее статью о нем. Он сидел в машине у подъезда, а Таня спустилась к нему с костылем, вытянув вперед загипсованную ногу и прыгая на другой.

Мы поселили в вазу ее розы, которыми она пыталась со мной поделиться. Потом установили и нарядили мою елочку – я привезла ее вместо букета. Таня была очень веселая.

А. А. был в церкви на отпевании в феврале 2005 года. Таня, опять утопающая в цветах, была не Таня.

Пластинку, посвященную Андрею Андреевичу, я мысленно называю «Утаенный снег». Относится она к тому времени, когда с легкой руки его Озы я попала на должность редактора отдела литературы и искусства в журнал «Работница». З. Б. с журналом дружила. Не забывала она и обо мне. Даже навестила меня как-то на Кисловке. Я только что поджарила картошку с грибами. И разрезанная мелитопольская дынька-колхозница благоухала на всю квартиру. Перекусить она не отказалась, хотя я знала ее умеренность по поездке в Дубну. Я выпила бокал шардоне за встречу, а она – только воду. Про юную фотографию Ф. у меня на стене сказала, что он похож на молодого Пастернака. На фотографии – может быть. Уходя, вскользь как бы вспомнила, что А. А. ждет ее внизу, в машине. Мы с ней перезванивались, по делу. С А. А. никаких дел у меня не было. Ему я никогда не звонила.

Не проработала я в журнале и двух лет, как у меня случился юбилей. Отнеслись ко мне тепло. И даже З. Б. заглянула в редакцию на огонек. На следующий день мы собирались созвониться. Звоню я ей в условленное время в Переделкино. И впервые за два года моих звонков трубку берет А. А. Я назвалась и спросила о З. Б. И вдруг он мне теплым голосом говорит:

– Наташенька, поздравляю вас с сорокалетием!

– Да что вы, Андрей Андреевич, мне полтинник.

– Я бы вам и тридцати не дал, – продолжает он галантно.

И чувствуется, что ему хочется поговорить. З. Б. – деловая, лаконичная. Ничего лишнего. А с ним мы проговорили часа полтора. Почти по-приятельски. Он признался, что своих дней рожденья не любит. Старается скрыться куда подальше. Его 60-летний юбилей как раз назревал. Потом он объяснил, почему решил, что мне сорок: прочел мою подборку в «Работнице». Был там такой стишок под названьем «День рождения»:

В этот день растаял по оврагам

утаенный снег,

расплылись чернила по бумагам.

Краток бабий век.

У меня племянница гостила.

Из моих черновиков

по ручью весеннему пустила

сорок челноков.

Голос у него еще в полной силе, почти такой