Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Денис долго добирался до этой прежде модной бани ради знакомого сансукэ, который тер ему спину почти по-русски. Но этот мо́лодец обслуживал сегодня женское отделение. По мере того как Денис выздоравливал после автоаварии, унесшей жизнь Кима, он побывал в руках немыслимого количества массажных дел мастеров. Надежда на руки банщика, которого Ким называл чародеем, загнала сюда Дениса. Надо было выбираться из все еще обжигающей воды. Вода или воспоминания обжигали сильнее?

Он услышал у себя за спиной ломкий юношеский голос. Слова сложились в голове Дениса в нейтрально-вежливую фразу:

– Ужас что творится в Токио с транспортом в последнее время!

– Соо дэс нээ[21], – должен бы был ответить Денис, а не молодой густой басок.

Обычная банная болтовня. Ким выразился бы иначе. Голос друга все еще явственно звучал в ушах. Ким со своим японским просторечием без стеснения втерся бы в разговор. Конечно, он знал меру, не бахвалился, где не надо. Денису он говорил: «Учти, нас, корейцев, тут живет полмиллиона, а может, и больше». – «Ну-ну», – отвечал Денис без особого энтузиазма. Он национальной проблематики не любил. «Учти, японцы о себе-то узнали только из древних корейских хроник!» И ради справедливости добавлял: «Ну и от китайцев, конечно». И уже вполне серьезно: «Совсем не исключено, если собрать воедино все, что я знаю от своей многочисленной, хотя и не вполне чистокровной родни, то родина предков – западная часть Хонсю. Мой корейский рай!» Родня Кима объявлялась то здесь, то там, разброс был необычайный – этих О и Кимов, южнокорейских, сахалинских, курильских, казахстанских, узбекских, московских, люберецких. «Спешат почтовые, курьерские, хабаровские, люберецкие», – шутила начитанная седьмая на киселе сестра Кима, Наташка О, в новейшей истории – удачливая бизнес-леди. Денис ее побаивался. Она когда-то имела на него виды, временно отступила, но, оказываясь поблизости, с ужасающим постоянством повторяла свои атаки. Надо отдать ей должное, – О, Ошка его детства и юности, не была навязчива. Она появлялась в трудные моменты его жизни. Ангелом-хранителем назвать Ошку – язык бы не повернулся. Однако это была чистая правда.

Второго ангела Денис недавно обрел в Марине О. Еще неизвестно, вышел бы он из комы, кабы не она. Вычислять степень ее родства с Натальей было затруднительно не только для него, но и для само́й старшей О. Они скоро бросили это зряшное занятие. Ее присутствие скрасило не один томительный токийский вечер.

Они сиживали за котацу, включив электронагреватель и просунув ноги под одеяло. На столешнице красовалась очередная бутыль виски или водки и миски с острейшими корейскими овощами, готовить которые старшая О была большая мастерица. Саке она недолюбливала, особенно подогретое, предпочитая обыкновенную, без затей, русскую водку. Не брезговала и самогоном: имела не единожды опробованный фирменный рецепт этого напитка, не требующий сложной аппаратуры. Способ очистки «нектара» от сивухи тоже был безотказный и простой, как все гениальное. Японские слова старшая О невозмутимо коверкала.

«Котаца перегорела», – говорила она об электрогрелке под столешницей. Котацу ее не устраивало. «Где у тебя пылесос, забутоны хочу почистить», – слышал он о подушках, на которых японцы сидят за столом. Русский язык ее был неповторимо оригинален, она его щедро уснащала корейскими, а может быть, и японскими притчами и пословицами. А на ночь глядя становилась особенно словоохотливой. Страшилки ее Денис слушал с упоением, отвлекаясь от болей и невеселых дум.

Денис жил теперь в квартире своего погибшего компаньона и друга. Здесь и в Сендае Ким прозывался господином Кимура. Впрочем, и сам Денис был для немногочисленных приятелей Дэном и господином Камофу. Так звучала по-японски его вполне заурядная фамилия Камов.

Марина О, узнав об участи Кима, прибыла с Сахалина. Урна с прахом, украшенная молодой хвоей, терпеливо ждала часа отправки, а родственница покойника самоотверженно дежурила у постели лежавшего в коме Дениса. О-сан по-японски означает Почтенная госпожа. Японцев Почтенная госпожа в качестве обращения вполне устраивает. Мариной Ивановной (так значилось в паспорте) величать кореянку им было бы сложно. «Старая О», – так она представилась Денису, когда он вернулся из небытия.

Ее, младшую тетку Кима, родня откомандировала в Токио и Сендай для ликвидации дел покойника. О существовании Дениса до дня приезда она не подозревала, что не помешало ей по-матерински выходить незадачливого судовладельца, в статусе коего пребывал Денис, находясь на весьма тонкой и ненадежной грани между жизнью и смертью.

За спиной Дениса все еще переговаривались два студента. При этом они созерцали белое облако, изображенное повисшим над Фудзи вслед за другим, столь же белоснежным и ласкающим взор. Денис наблюдал за юношами боковым зрением, боясь обнаружить свой интерес.

– Вы на каком курсе учитесь?

– Всего лишь на первый поступил.

Поступивший был обладателем стрижки, которую поколение Дениса называло «взрыв на макаронной фабрике». Высветленные пряди чередовались с темными. У второго студента над забавно вздернутым носом-лопаточкой прилипла мокрая челка. Денис ощутил себя глубоким стариком – в свои еще даже приблизительно не сорок. Дело было не в возрасте. Он перевел взгляд на крону одинокой сосны, переменил позу, наконец-то почувствовал себя почти свободным от боли. Корыто опустело. Только два студента по-прежнему не унимались.

Денис мысленно чертыхнулся, услышав продолжение темы транспорта:

– Как ни пытаешься их остановить, они мимо проезжают.

Он как раз собирался взять такси, чтобы побыстрее добраться домой, и размышлял, как объяснить по-японски кратчайший маршрут. Таксисты не ликуют, заслышав его английский. Ни одного сносно говорящего и, главное, понимающего этот чужой язык таксиста он пока не встретил.

Зато у Тиё английский лучше, чем у него самого. До того как стать медсестрой, она года полтора проучилась в женском университете. Потом умер ее отец, и о бесполезном образовании пришлось забыть. Тиё об университете не жалела. Среди молодых бездельниц ей было скучно. Мало кто из них помышлял о работе по специальности. Разговоры о замужестве ее не занимали.

Отец тяжело проболел несколько месяцев, Тиё не отходила от его постели. Она хорошо помнит эту долгую, сумрачную, снежную зиму с тяжелым влажным снегом, облепившим тесное пространство за окном. Был виден лишь крохотный внутренний дворик, стиснутый каменными стенами, с единственным вечнозеленым кустиком, придавленным снегом.

Денис мысленно представил себе кроткое личико Тиё с расширенными от грустных воспоминаний глазами, со слезинкой, повисшей на загнутых ресницах. Сейчас слезинка упадет, не задерживаясь на гладкой коже, поползет к уголку рта, вздернет нервную темную губку.

Ее отец умер в конце зимы. Той же весной Тиё устроилась стажером в частную клинику и поступила на курсы. О скуке не могло быть и речи: в клинику – с утра, занятия на подготовительных