Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Денис сделал последний шаг, вскочил на крышку мусорного бака, вскарабкался на ящики, перемахнул на крышу. На снежной целине, нарушенной лишь крестиками вороньих лап, четко отпечатались Денисовы следы. Он подтянул, боясь потерять, кроссовки, из которых в СИЗО были вынуты шнурки. Перед ним все еще высилась стена, но она не была непреодолимым препятствием для Дениса, отличного гимнаста, успевшего подростком сделать спортивную карьеру. Единственным и вечным соперником его был Ким.

Надо сделать последний рывок. Денис ухватился за сигнализационное устройство, с усилием вырвал его из стены, нашел опору, опять напрягся из последних сил и перелетел через рогатки колючей проволоки, нагроможденные на стене.

Он мягко приземлился в сугроб. Ни одного тревожного звука не доносилось из-за стены. Денис злорадно усмехнулся, радуясь нечаянному освобождению. Вдоль стены тянулась пустынная, малонаезженная дорога, розовели высокие прямые сосны, в которых возились птицы. Денис вдохнул полную грудь воздуха, хотя было достаточно морозно. По эту сторону стены воздух пах иначе. В кроссовки набился мягкий влажный снег. Все еще ликуя, беглец рванул на станцию. На него никто не обращал внимания. Из огромной кучи пристанционного мусора Денис выдернул бечевку, которой был обвязан рваный бумажный мешок, разделил бечеву на два одинаковых отрезка, орудуя жестяной стяжкой от ящика из-под пива. Сел на ящик, вытряхнул снег из кроссовок, вдернул «шнурки», вскочил на ходу в товарняк. Он ехал довольно долго, сидя на досках вагонной площадки и опустив ноги на ступеньки. Состав был длинный, в основном из нефтяных цистерн. Денис продрог и мечтал теперь о теплушке и глотке горячего чая. Поезд, убыстряя ход, удалялся от столицы. Было глупостью вот так ехать – без денег, без документов, без малейшей возможности предвидеть, что его ждет завтра, сегодня, через минуту.

Через минуту Денис покинул свою площадку, пошел по рельсам в сторону Москвы. Так он проболтался до сумерек, еще раз проехавшись на товарняке, пересев на московскую электричку, чтобы уже в полной темноте высадиться наугад и добрести до Софьиной баньки.

Он помнил, как опустился в изнеможении на теплую лавку предбанника. От печки шел жар, и полоса колеблющегося света, разрезая полутьму, упиралась во входную дверь, запертую теперь на крюк и большую ржавую щеколду. На окне горела длинная стеариновая свеча в банке, не слишком разгоняя темноту. Между тесным предбанником и банной каморкой с раскаленной печкой не было двери, в низкий проем в стене сидевшему в полуотключке Денису видна была фигурка Софьи в черной вискозной комбинации с широким кружевом на подоле – в ней он Софью и застал. Не по бесстыдству, а в полной растерянности она не догадалась чем-нибудь прикрыть себя от его жадных мужских глаз. Софья двигалась автоматически, стараясь поддать пару. Она не была большая мастерица париться и теперь беспомощно уселась среди шаек и березовых веников. Денис отдышался и появился перед ней, босой, обвязанный ниже талии белым вафельным полотенцем. Когда Денис поддал пару, Софья сообразила, как это делают люди со сноровкой. Но это было последнее соображение, а дальше она ушла в полную отключку, и это было лучшее, что она могла сделать. Черная комбинашка куда-то исчезла, в ход пошел березовый веник. «Я сплю, – сказала себе Софья, – и я не хочу просыпаться». Денис, опасаясь возбудить ее стыдливость, закутал Софью в белый махровый халат, подсушил полотенцем ее темные волосы, сразу ставшие пушистыми. Потом, сообразив, что халат пригодится ему самому, натянул на Софью старушечью ночную рубашку из голубой фланели в горошек, которая подвернулась ему под руку. Рубашка была с длинными рукавами, с завязкой под отложным воротником и доходила Софье до пят. Довольный делом своих рук, Денис облачился во влажноватый халат, затянул пояс на мальчишески тонкой талии. Дрова в печке прогорели. Он помешал угли кочергой, закрыл дверцу. Больше здесь нечего было делать. Он взял Софью на руки и шагнул в сени. «Ну, это уже слишком», – пробормотала Софья, но не стала вырываться, решив полностью подчиниться обстоятельствам.

Сени вели в комнату с огромной печью посередине, с полатями, на которых пестрело лоскутное одеяло. К удивлению Дениса, прихватившего в карман свечу, в горнице горела лампа с рыжим, давно выцветшим абажуром. У окна, заставленного цветочными горшками, красовался овальный, неуместно изящный в этой простоте стол, венские стулья, иконы – в углу, под ними – еще один стол, письменный, со старинной настольной лампой под зеленым матовым стеклом.

Софья выскользнула из рук Дениса. Замешательства не было, но и говорить им не хотелось. Чаепитие прошло в молчании. Снедь была скупая – подсохший хлеб и толстые ломти швейцарского сыра. Впрочем, сыр был настоящий. Софья, с некоторым сомнением взглянув на Дениса, достала из стенного шкафчика бутыль со смородинной настойкой, разлила в большие рюмки из цветного стекла. Денис благодарно улыбнулся. После нескольких рюмок захотелось одного – спать. Не сговариваясь, они влезли на полати под лоскутное одеяло. Засыпая в темноте, Софья подумала: «Какие у него, боже ты мой, синие глаза и эти… завитушками отрастающие волосы. И он намного моложе меня».

На рассвете к ним одновременно подобралась тревога. Софья первая не выдержала и судорожно прижалась к нему. Тут они обнаружили, что оба дрожат припадочной дрожью. Денис сначала вскочил, забегал по горнице, словно хотел убежать, потом вернулся к ней, забившейся под лоскутное одеяло. Произошло то, что произошло. Теперь он знал, что никогда и ни с одной женщиной то не может повториться.

Они сидели на Софьином подворье, пока не съели и не выпили все, что можно было съесть и выпить. Съели вместо варенья даже пьяные ягоды смородины из опустошенной бутыли с настойкой.

Подворье принадлежало недавно умершей Софьиной няне Сане, досталось Сане и ее алкашу-брату от родителей, а теперь вот нежданно-негаданно – Софье. Няня молчком оформила завещание в тот год, когда брат ее спьяну замерз в лесу. В доме кроме горницы была еще одна комнатушка, дверь в которую Денис в первый вечер не разглядел, была и веранда, промерзающая за зиму. Кое-какую мебель Софья завезла, став домовладелицей. Холодильник и газовая плита с балонным газом стояли в сенях рядом с умывальником, капли из которого время от времени мерно срывались в стоящий на колченогом табурете таз. Все это добро теснилось в сенях напротив двери в баню, впервые в жизни затопленную Софьей в вечер появления Дениса. Они увидели в этом перст судьбы. На следующий день Денис починил проводку в сенях и в бане и предложил