Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Софья привела его к неопрятному подъезду, пахнущему кошками. Поднялись в ободранной кабине лязгающего лифта на пятый этаж, прошли узким коридором и позвонили в дверь с маленькой медной табличкой, на которой была указана фамилия священника. Им открыл сам отец Борис. Софья поцеловала ему руку. В тесной прихожей на вешалке висело несколько шуб и длинное светлое кожаное пальто, очень дорогое и новое. На столике перед зеркалом стояли флаконы с французским мужским одеколоном и лежала деревянная гребенка с застрявшими между зубьями светлыми длинными волосами.

Целовать священнику руку Денис не стал. Его ввели в комнату, усадили на диван. Озираясь, он рассеянно скользил глазами по узким, писанным грубой кистью портретам. На этажерке стояли и лежали иконы и старинные книги. Особо выделялась на стене над диваном окантованная металлом фотография священнослужителя с белым плоским лицом. Серафим Саровский – узнал Денис. Он вспомнил бумажные иконки, которыми торговали в электричке.

Софья взяла стул и вышла в прихожую. Через дверной проем Денис видел, что она, подстелив на стул газету и взобравшись на него, достает что-то из антресолей. Ей на голову вывалился с легким шуршаньем бумажный рулон и упал на пол. Она не обратила на это внимания, достала ядовито-розовый пластмассовый таз с ручками, потемневший от употребления. Края его были покрыты натекшим свечным воском. Софья внесла его в комнату. Появилась некрасивая беременная попадья в несвежем домашнем платье, подол которого спереди приподнимал остро торчащий живот. Отец Борис тихо сказал ей что-то односложное. Она кивнула, вышла, но тут же появилась снова, шаркая стоптанными мужскими шлепанцами и неся большой закопченный чайник. Софья взяла у нее чайник и стала лить в таз подогретую воду, а священник прилепил по бокам свечи. Попадья подала Денису белый, не выглаженный после стирки балахон, повела в ванную и оставила одного. Ванная была запущенная, с пыльными пузырьками, обмылками и раздавленными тюбиками на полках, с захватанными кранами и грудой грязного белья, источавшего кислый запах. Из угла в угол тянулась веревка, над ванной грузно обвисли бежевые кальсоны ворсом наружу, с них капала вода.

Денис нехотя натянул белый балахон, поискал глазами, где ему оставить сверток с одеждой, не нашел места, пошлепал босыми ногами в комнату, неся сверток с собой. Софья поспешно освободила его от ноши. По бокам тазика теперь горели свечи. Священник, облаченный в черное одеяние с глухим, как у морского кителя, воротом, сказал Денису несколько ласковых, ободряющих слов. Потом долго читал вслух взятую с этажерки книгу, заставил Дениса повторять за ним Символ Веры. К ним присоединилась Софья и светловолосая попадья, которая выглядела несчастной девочкой, замученной бесконечной беременностью, но старинные слова выговаривала нежным блаженным голосом. Денису вручили горящую свечу. Теперь следовало прочесть «Отче наш». Потом отец Борис велел ему поставить ноги в таз, зачерпнул теплую воду пригоршней, осторожно окропил волосы, лицо и надел ему на шею маленький Софьин крестик.

Когда Денис оделся, отец Борис снова усадил его на диван и долго объяснял правила христианской жизни. Правила были нетрудные. Но главное было то, что с этой минуты ему прощены все прошлые грехи. В это Денис без усилия поверил. И действительно почувствовал себя освобожденным.

Глава вторая. О-сан и тиё

Русское имя

Соня

Я дал дочурке своей.

И радостно мне бывает

Порой окликнуть ее.

Такубоку

Тиё почти не спала в эту ночь. Она вообще привыкла спать урывками. Тиё – хорошая сиделка, а хорошая сиделка должна быть незаметной и тихой. Ее как бы нет, она здесь только для того, чтобы вовремя прийти на помощь. Она знала, что Дэн лежит без сна, опутанный множеством мыслей. Иногда эти мысли касались Тиё, но ее не радовали их прикосновения. Он заснул, дыхание его не сделалось ровным – куда-то бежал во сне, преодолевая преграды. Дэн повернулся в ее сторону, его руки сейчас притянут ее к себе, но она не хочет, чтобы он проснулся, откатывается к краю футона, затаившись. Сэнсэй говорит на своем языке. Во сне он всегда бормочет русские слова. Если бы он говорил по-английски, как всегда говорит с ней наяву, она все равно бы его не поняла, потому что у сновидений – особый язык. «Софья, Софья», – бормочет Дэн. Тиё знает, что «Софья» – взрослое имя Сони, девочки, оставшейся в Moscow. Почему он дал своей дочери имя знаменитой русской гейши для постели, этой несчастной Sonia Marmeladoff? Нет, так не говорят с маленькой дочуркой – требовательно, с мужским нажимом: «Sofia, Sofia». Он как-то спросил у Тиё, что это за трава «скажи-имя». И она тогда поняла, что русские тоже по-своему мудрят с именами. «Нет, – не согласился Дэн, – русские не до такой степени скрытничают, как японцы. До большевиков имя давал поп при крещении. Теперь многие вернулись к прежнему». Дэн не мог вспомнить, как по-английски «священник», несколько раз повторил русское слово «поп» – Тиё запомнила. Она сказала Дэну, что японские невесты открывают свое имя жениху только перед свадьбой, а траву «скажи-имя» кладут в любовный напиток. Заслышав слово «свадьба», Дэн тут же прекратил расспросы. Тиё отличалась понятливостью. Она уяснила, что русские крестятся, чтобы получить ангела-хранителя. И ангелом-хранителем дочери Дэна была не знаменитая гейша для постели, а та неведомая Sofia, которую он так упорно окликал во сне. И тщетны были все ее попытки затащить Дэна в свой придуманный мирок, столь далекий от действительности.

Тиё бесшумно поднялась. Она всегда вставала раньше Дэна. Не могла же она себе позволить прихорашиваться при нем. Каждое утро она делала точечный массаж шиацу. Единственное умение, подсмотренное у матери. Веками проверенная практика, в которую Тиё фанатично верила. Массаж лица предотвращал будущие морщины. Она манипулировала обеими руками, нажимая сначала на четыре точки выше глаз и по бокам глазных впадин, потом нащупывала по точке под каждым глазом. Дальше пальцы двигались веерообразно по направлению к ушам. От грядущих морщин на лбу она избавлялась, найдя нужную точку и массируя лоб по вертикали, снова возвращалась к ушам, делая вокруг несколько волнистых движений. Она избавлялась от несуществующих морщин у рта и на шее, а потом долго сидела перед зеркалом, пристально изучая результаты своих усилий.

По утрам она принимала специфические таблетки, без которых никакая сила не могла ее заставить воспользоваться унитазом. Дэн, как-то застав ее заглатывающей «антиароматин», спросил: «Ты принимаешь противозачаточные пилюли?»

Тиё пришлось кивнуть. Не могла же она ему прямо сказать, что ее физиологические выделения