Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

В уголке перед раздевалкой зеленел искусственный садик. Денис добрался до своей полки с корзиной, медленно оделся. Никто его не торопил.

Проблем с такси у Дениса не возникло, но окрестности он стал узнавать, только когда машина миновала Тэнгэндзи. Проехали знакомый перекресток, Денис напомнил про поворот, желая сказать, что на следующем перекрестке надо повернуть, и опасался, что на самом деле надо было произнести миги (направо), а не хидари (налево). Он поймал себя на мысли о том, что начал-таки пользоваться своим доморощенным японским, а при Киме молчал. Денису как-то рассказали об одном русском капитане, который бегло говорил по-японски. Японцы его прекрасно понимали, но при этом все покатывались со смеху. Капитан учился языку у своей гейши для постели и изъяснялся так, как будто был женщиной, женским языком. И Денис, зная насмешливость Кима, опасался каких-нибудь неизвестных ему ловушек японской речи. Себя тот самонадеянно считал здесь ути, своим, а ему, Денису, безапелляционно отводил роль сото, чужака. Приходилось соглашаться. Никто никогда не опекал его так плотно, как тиранический Ким. Было этому одно объяснение, которое Денис находил достаточно слабым. Они родились почти одновременно в подмосковном лыткаринском роддоме. Отец Кима, таксист, привез обеих рожениц, свою и чужую, в Люберцы, в барак при заводе имени Ухтомского, где жили лимитчики. У матери Дениса пропало молоко. И мать Кима без труда выкормила обоих.

Так направо или налево? Улица пошла в гору. Дом, в котором квартировал Денис, теперь хорошо был виден на холме. Токио после смерти Кима утратил для него всякий смысл. Здоровье заметно пошло на поправку. Без Кима оставаться в прежней роли Денис не мог бы, даже если бы и захотел. Он знал, что Ким весьма успешно промышлял рыбной контрабандой, но великодушно не обременял его этой стороной своего промысла. Руководил им единолично. Денис, добравшийся до чужих островов в поисках друга и спасаясь от семейного краха, не стал бы раздумывать: нравственно или безнравственно внедряться в эти дела. Пошел бы на всё. Тут Денис себя не обманывал. Бог миловал, на том и спасибо. Впрочем, за деньгами он никогда особенно не гнался и в прежние времена. После ликвидации их совместного с Кимом бизнеса, которой, по причине болезни Дениса, занимались исключительно родственники Кима, он не остался внакладе. Денис невесело размышлял, а дом на холме, его временное пристанище, плыл ему навстречу.

Дом был постройки семидесятых годов, европейского стиля, но все же на японский лад. На фоне серо-голубой крыши, напоминающей черепичную, белели стены и четко выделялись крашеные перила веранд. Подъезжая к входной двери, Денис взглянул на свои освещенные окна. То ли нежность, то ли благодарность за то, что его ждут, шевельнулась в нем. Ощущение было вполне мимолетным и прошло, оставив тревожное послевкусие. Не стоило дальше так опрометчиво расслабляться.

Денис расплатился с таксистом, нырнул в осветившийся при его появлении подъезд, повернул ключ в двери, на которой значилась фамилия владельца квартиры: «Кимура». Он прошел в гостиную, как всегда позабыв снять обувь. Он вспомнил об этом, прислушиваясь к шуму воды, доносившемуся из ванной. Его забывчивость по части обуви, особенно когда он ходил по татами или задирал ноги на подлокотники кресел, приводила Тиё в неописуемый ужас. Она находила это оскорбительным для себя и почти плакала от обиды. Не нагибаясь и не притрагиваясь руками, Денис скинул ботинок, подцепив его задник носком другого, потом сделал тот же маневр разутой ногой. В следующую секунду оба ботинка полетели в прихожую, едва опередив появление Тиё в прилипшем к влажному телу телесно-розовом домашнем кимоно. Ее мокрые волосы были собраны в тугой торчащий узел, похожий на сложенную фигу, а на крохотных ножках белели носочки с отделенными большими пальцами, напоминая копытца молочного ягненка. Фарфоровое личико застыло в пугливом ожидании. Денису показалось, что она, как всегда, хочет, чтобы он сыграл в жестокого и неумолимого насильника. Она будет дрожать, уклоняться от его прикосновений, извиваться, распаляя себя, а потом они на какое-то мгновение забудут всякое притворство. Удержать это мгновение у них никогда не получается. Именно после того, как все лишнее будет отброшено за полной ненадобностью, наступает острый, болевой миг предельного отчуждения.

– Нан-дзи-горо дэсё ка? – спросил он внезапно, старательно выговаривая слова вдруг ставшего послушным языка.

От неожиданности она опустила руки, которые прижимала к груди. Полы кимоно распахнулись.

Она не ответила на вопрос, который час, ни по-японски, ни по-английски, прекрасно понимая, что время тут ни при чем. Игра в молчанку была самой сущностью их отношений. Если она и говорила иногда о своей жизни до появления в ней Дениса, то рисовала ее тонкой кисточкой, скупясь даже на штрихи. Роль гейши для постели в этот эскиз не вписывалась.

В начале их близости Денис однажды спросил, не боится ли она забеременеть. Она пробормотала что-то вроде «my problem». В тот же вечер, без видимой связи с его вопросом, рассказала, что в древние времена японки рожали сидя, а при родах вместо белья использовалась лишь связка соломы, которую убирали и сжигали через неделю. А младенец считался человеком только после совершения обряда. Как проходил обряд, Тиё не стала объяснять, только все повторяла: «Сэнсэй, это обряд стародавний», – прибавляя, что младенца, не прошедшего обряд, можно было возвратить обратно в мир духов, не принять в мир людей. «Коросу?» – произнес Денис по-японски глагол «убивать». – «Нет, каэсу, каэсу»[22], – запротестовала Тиё.

Говорили они по-английски, лишь иногда Тиё произносила японские слова, растолковывая их ему.

Денис проснулся на своем тюфяке, отчетливо помня длинное сюжетное сновидение, в котором прошлое причудливо переплелось с теперешней его жизнью, не считаясь ни со временем, ни с людьми, которых он находил и терял по пути. Расскажи ему кто-нибудь подобный сон, он бы принял его за изложенную в нетрезвом уме фантазию. И тем не менее все это неведомым образом лежало в его собственной подкорке, чтобы ночью вылиться в нечто, ощущаемое каждой клеточкой тела. Рядом ровно дышала Тиё. Вчера он впервые не хотел ее. Явившись за полночь, сидел развалясь на диване гостиной со стаканом виски, в котором долго таяли кубики льда. Лед уже растаял, а Денис все сидел, не притрагиваясь к алкоголю. Потом опрокинул в себя стакан залпом и пошел в кабинет Кима, в который после гибели друга не заходил ни разу. Нигде не было ни пылинки –