Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

года обычные будни начинаются поздно. Обитатели общежития отправляются на вакации к родным очагам. Тиё ехать было некуда. Она оставалась в общежитии одна. В первую же зиму ее изнасиловал шофер главврача.

Рассказ Тиё отличается подробностями, правдоподобен и рассчитан на то, чтобы вызвать сочувствие. Кореянку разжалобить было трудно. Прошлое Тиё, что бы оно ни содержало, не безоблачно. Но в настоящем она плавала как рыба в воде, а будущее могла выбрать сама. И выбор у нее был. А пока она затаилась на нужной глубине, сложив свои хорошенькие плавники.

Не все принято говорить вслух. Тиё мысленно отодвигалась от любого собеседника, пытавшегося докопаться до ее сути. Она слишком хорошо знала, как важно сохранить лицо. Ветеринаром был ее отчим, молодой муж рано умершей матери. Зачем кому-то знать, что Тиё никогда не видела родного отца? Растревоженная память воскресила старый, обросший пристройками дом на берегу реки, в котором она родилась. Здесь мама вывешивала под навесом детские вещички Тиё и смотрела на реку. К ней вели замшелые камни. Старое дерево обнимало два рядом стоящих дома. Теперь нет на берегу ни мамы, ни домишек. И даже у старой дзельквы завелась какая-то хворь. Ее спилил сосед-бакалейщик. Дом его был в два этажа, в нем помещался и магазинчик. Здесь Тиё частенько покупала себе нехитрые сладости. Детство – это вкус дагаси[23] на палочке. Это бамбуковые решетки на окнах и закопченные раздвижные двери, которые у мамы уже не было сил полировать с прежним рвением.

Детство кончилось на куче рисовой соломы, настилавшей пол деревянной пристройки за домом. Здесь щенилась белая собака бакалейщика, бесплатная «пациентка» отчима. Собака была его любимицей, он проводил вязку, возился со щенками, словно они были его родными детьми. Тиё горько усмехнулась. На охапке соломы отчим сделал с ней то, для чего приводили кобеля к белой собаке бакалейщика. А Тиё еще не знала даже про облака, заслоняющие луну… Когда отчим отпустил ее, прижав белое полотенце к окровавленной ракушке Тиё, на которой едва пробивалось несколько черных волосков, она подумала, что это было наказание. За что он поступил с ней, как с собакой? Что она сделала?

Мать уже не вставала с постели. Отчим самоотверженно ухаживал за женой, не спал ночами. Иногда он нанимал такси и возил ее к дорогим докторам. Мать похудела и лежала с заострившимся носом, похожая на труп. Но труп громко выл и стонал от боли. Отчим делал ей уколы, и она засыпала. С обезумевшим лицом он набрасывался на Тиё и снова наказывал ее. Но Тиё уже не было больно, и она привыкла к тому, что он вымещает на ней какую-то непонятную мужскую досаду. Ведь не Тиё же была причиной материнской болезни. Не она привязала его к угасающему у них на глазах существу, которое как бы уже и не было его женой. Тиё ждала, что как только мать уснет навсегда, отчим успокоится и перестанет ее терзать.

В те дни, когда смерть пришла в дом, Тиё обнаружила у себя облака, застилающие луну. Она разрезала на куски полотенце и подкладывала его между ног, как это сделал отчим, когда в первый раз накинулся на нее. Она не испугалась крови, потому что уже слышала кое-что об этом от подруг в школе. Отчим давал ей деньги на мороженое, и Тиё надеялась, что в следующий раз купит предметы гигиены и спрячет их от него. Про перемены в организме Тиё отчим, поглощенный последними хлопотами, вовремя не узнал, а Тиё, по наивности озабоченная лишь борьбой с неприятными ощущениями и дурным запахом, радовалась, что неприятности не повторились. Когда отчим спохватился, дитя уже шевелилось в утробе Тиё. Он забрал ее из школы и объяснил, что переезжает с дочерью в Токио. Когда это действительно произошло, от прежней Тиё не осталось и помину. Она вспомнила, как билась в руках отчима на столе, к которому он привязывал животных для стерилизации, а потом, когда начались схватки, вызванные сделанной инъекцией, корчилась на охапке рисовой соломы в проклятой пристройке. Ее руки теребили соломенный жгут, а потом она сама заткнула им свой рот, боясь закричать или завыть. Отчим пришел, когда все было кончено. Тиё лежала, боясь пошевелиться, а в ногах у нее застыл неподвижный комок. Но ей все казалось, что он живой, и слышался звук, похожий на писк новорожденного щенка. Отчим выслушал ее бессвязные слова, потом выдавил не вышедший послед, причинив Тиё нестерпимую боль. Тиё кусала жгут, уже красный от крови. Несколько дней она не говорила ни слова и отталкивала еду. Но отчим пригрозил ей. И Тиё смирилась.

Старшая О разговорилась охотно. Когда она предполагала, что болтовня не будет иметь никаких последствий, фантазиям ее не было предела. На сей раз она вообразила, что родилась на корейском острове Чечжудо, а юность провела в Осаке. Идея ей очень понравилась. Остров был большой и красивый, и на нем явно нашлось бы место для корейской семьи, промышляющей добычей морского моллюска. Морские ушки и трубачи – доходный промысел, когда имеешь собственную лодку и сноровку. Чечжудо в ту пору, когда на нем родилась девочка О, явно не был «маленькими Гавайями», а о том, что от него будет всего час лёта до Сеула, никто и не помышлял. В ее рассказе не возникнут ни вулканический ландшафт, ни роскошь субтропиков, ни песчаные пляжи и водопады. Она появится на свет в фанзе под соломенной крышей у немощеной дороги с плакучими ивами по обочинам. Дорога идет к морю от красноватых лысых гор, а на высоком дереве над крышей каждый год появляются аисты.

Тиё не надо знать, что при рождении советской девочке по фамилии О дали имя Марина и без всяких обрядов зарегистрировали в советском ЗАГСе.

Мирную картину на Чечжудо нарушали сильные ветры, которые имеют привычку носиться над островом. В сентябре соленый северный ветер летит от японского острова Камино-сима в сторону Корейского пролива, люто расшвыривает по небу тучи, поднимает волны, досаждает крестьянам и рыбакам. Южный ветер – ласковый, он прилетает в июне и гуляет все лето, нежа и одаряя прохладой.

Тиё не перебивает О-сан, не говорит, что ее ужасное наречие сусу даже отдаленно не напоминает осакский диалект. Почтенная госпожа говорит по-японски, как говорят необразованные крестьянки из северной Японии, но что из того?

Родители О нелегально добирались до цусимского рыбачьего острова Симоно-сима. Каждый сезон они селились под крышей одинокой вдовы-японки, у которой жестокий промысел моллюсков отнял всю семью. Сезон длился с весны