Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Чертыхнулась про себя и побежала отворять дверь. Звонок звенел упорно, ни на секунду не умолкая. Борислава, старинная подруга Софьи, прекрасно знала, что Машка сидит без копейки и потому ждет ее как манны небесной. Так и не придумав, как ей выкрутиться, дрянная девчонка открыла дверь и свистящим шепотом, торопясь, выпалила:

– Слушай сюда. У меня мужик. Он думает, что Сонька утонула. Так надо. Если ты чем-нибудь выдашь меня, мне крышка. Поняла? Мне полный копец. Мели про свое, ясно?

Борислава обескураженно кивнула. Невозможно было привыкнуть к выходкам Машки.

Получив карт-бланш, Борислава прямо с порога начала про свое:

– Представляешь, он опять притащил Эбл!

«Эбл» было вовсе не имя, Машка сама слепила аббревиатуру, под которой фигурировала в разговорах некая заслуженная артистка: «эта б…» было бы грубо и неоднозначно, Эбл – в самый раз для растрепанного создания с внешностью десятиклассницы и голоском, напоминающим расстроенный клавесин. Она бывала то юна и необыкновенно миловидна, то начисто лишена каких бы то ни было признаков миловидности, пола, возраста. На сцене играла старух, зверьков и птиц. Частенько бывала партнершей мужа Бориславы в театре, кино, но чаще – просто собутыльницей: сам с трудом добираясь до своей тачки, он привозил Эбл к себе. Она дремала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. В конце застолья всегда засыпала в самых неожиданных местах – за столом, под столом, в уголке дивана, в чужой постели, в ванной, в туалете, который она предусмотрительно никогда не запирала. Разбудить ее было практически невозможно. Но среди ночи она просыпалась, мучимая неукротимой жаждой. Начинались лихорадочные поиски спиртного. Внезапное появление Эбл в неурочное время никого не удивляло. Она была всеобщей капризной любимицей. Причина, по которой Эбл чаще всего попадала к Бориславе, была предельно проста: будучи партнерами по сцене, она и муж Бориславы появлялись на одних и тех же тусовках, уходили вместе, а у него автопилот работал только в сторону собственного дома. Пила Эбл трудно, первая рюмка всегда шла у нее поперек горла. Она долго и упорно приноравливалась и наконец, на секунду застыв с остановившимся взором, опрокидывала стопку в свой примятый рот. Если при этом удавалось избежать извержения коварной влаги совокупно со скупым содержимым лицедейкиного желудка, – это была победа. Но борьба так обессиливала вулканчик, что, пропустив с меньшими усилиями еще стопку-другую, он становился мертвецки потухшим. Зато ночная опохмелка завершалась полетом фантазии, песнями, танцами, раздачей пощечин, битьем посуды, а в худшем случае – даже вытрезвителем. Опохмеляться в одиночестве Эбл не умела. Только в опохмелке и был смысл. Опохмелившись, она пела. Пела, как сирена. Не милицейская, конечно. Не было случая, чтобы Эбл не смогла обаять всю ментовку, всю обслугу вытрезвителя и даже товарок по несчастью, учитывая, конечно, контингент подобных заведений. Не чувствительной к очарованию этого существа оставалась одна Борислава.

Ритуал возвращения блудного мужа был отработан до деталей: с трудом, после продолжительной возни у замочной скважины, отпиралась входная дверь, изнемогающая фигура вваливалась в темную прихожую, в сторону щелкающей выключателем Бориславы швырялась связка ключей. Фигура, освобождаясь от одежды, двигалась в сторону спальни, не забыв пробормотать: «Эбл…»

Борислава надевала уличную обувь и шла к машине, гордо неся малороссийскую стать. Она распахивала дверцу, выгребала с заднего сиденья бесчувственную лицедейку, сумку с напитками. И без видимых усилий втаскивала в квартиру обе ноши. Дома она бросала Эбл на пол прихожей, аккуратно размещала в холодильнике бутылки и возвращалась к машине. Придирчиво оглядев внутренность салона, Борислава отгоняла машину на стоянку и медленно шла домой, жадно вдыхая ночной воздух. Если погода была скверная, появлялись неутешительные мысли об увядании, обидах, бессмысленности существования. Борислава возвращалась домой и находила Эбл уютно свернувшейся в ногах партнера. Она укрывала хозяина пледом, беззлобно сдернув его с лицедейки, и шла к себе, к давно ожидающей ее постели с накрахмаленным, без единой морщинки бельем, пусть бы ей сто раз говорили, что кипячение, синька и накрахмаливание белья – давно забытый пережиток прошлого. Борислава выключала бра в изголовье, но тут же включала его снова и бралась за телефон, чтобы позвонить Со… Тут Борислава вспомнила, что дала слово не упоминать о Софье, и продолжила после запинки:

– …чтобы позвонить Марии.

Они сидели втроем на кухне, не считая Петруши, дремавшего в клетке. Его Маша накрыла Софьиным темным посадским платком, чтоб не галдел.

Саке, привезенное для Софьи, Денис разлил в расставленные Марией пиалы и терпеливо ждал паузы. Софья о японцах говорила часто, восхищалась гравюрами на дереве, рассказывала о малоизвестной в Москве художнице-парижанке, холсты и рисунки которой несколько лет назад скупил какой-то японский бизнесмен, кажется, Такубоку, чтобы открыть под Токио посвященный ей музей. Чем-то ее эта парижанка трогала.

– Такубоку – поэт, – проявила свою осведомленность в Софьиных увлечениях Борислава, – он умер до Первой мировой войны в возрасте Лермонтова. От чахотки. А Лорансен, кажется, в пятидесятых. Они с Такубоку были ровесниками. Я помню, как Софья говорила, что в год ее смерти вышел во Франции первый полный сборник стихов Аполлинера, ее любовника.

Под мостом Мирабо тихо Сена течет

И уносит нашу любовь…[24] –

пропела Машка, глядя на Дениса.

Всем стало неловко. Борислава уже выложила все, что знала о Такубоку. Но она нашла на полке его «Дневник, написанный латиницей» и прочла своим красивым ровным голосом, привыкшим к чтению вслух:

– «По чистому небу несется оглушительный страшный западный ветер. Окна третьего этажа слабо дребезжат. Через щели сыплется, шелестя, песчаная пыль, занесенная с далекой улицы. Белые облака на взлохмаченном небе совершенно неподвижны. После полудня ветер медленно стихает… За сегодня вся сакура в Токио распустится».

Денис в Японию попал впервые, о том, чтобы ехать в Токио и искать какой-то музей, и речи не было.

Борислава честно выполняла уговор и говорила без умолку. Но Машке лень было слушать Бориславу, все ее истории она знала наизусть. Да и выпить хотелось. Она бесцеремонно прервала болтовню. Строго посмотрела на Бориславу. Та кивнула, давая понять, что всё помнит. Машке пришлось посмотреть в глаза Денису, что далось ей нелегко. Денис рассказчицей не тяготился, наоборот, под этот ручеек легко было время от времени незаметно отключаться и думать о своем.

Он сказал, что хотел бы помянуть Софью молча. Дамы не возражали, только у Бориславы затряслись руки, но Денис не удивился, посчитал, что это естественно. Они выпили и помолчали. Потом выпили еще, за здравие, потом за знакомство. Расходиться не хотелось. Денис с мягкой иронией поглядывал на красивую Бориславу, которая благодушно повествовала, как, рассвирепев, отбирала у благоверного доверенность на