Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

были выпиты и запиты многочисленными чашками кофе. Иссяк и он. Надо было разъезжаться. Машка не хотела отпускать их вдвоем – она уже и сама не знала, чего не хочет – того ли, что Бориска расколется, или того, что между ними может произойти. Но даже если они останутся у нее на Патриарших, как она им помешает? Какой старпом, полгода не видевший берега, откажется от вальяжной Бориславы? И она, кажется, готова заявить на него свои права. А если ее опередить?

– Слушай, старпом… – начала Машка.

Денис словно прочел ее мысли и повернулся к Бориске:

– Если вы не возражаете, Борислава, я сяду за руль и доставлю вас, куда прикажете. Саке не такой напиток, чтобы свалить с ног русского мужика. Доберемся без проблем, а обо мне не думайте, я старый бродяга.

«Что-то я сомневаюсь, что Бориска упустит свой шанс, хотя бы из желания насолить своему лицедею. Сколько раз я, дура, ей говорила: да наставь ты ему рога, сразу уймется. Черт возьми, до чего же клевый этот старпом! Он сказал, что на морском жаргоне говорят “чиф”, а мне больше нравится “старпом”. Они с другом “ходят” на плавбазе… Вот и пришел бы с другом! Не было бы проблем. Не успела с теткой разделаться, так Бориска замаячила. И мужика уводит, и про Соньку теперь уж точно проболтается, стерва…» – Машка вздохнула. Ей давно не было так паршиво. И она сама устроила себе эту заморочку.

Уходя, Денис поймал ее красноречивый взгляд.

– Что у вас за духи, Слава, – спросил он, когда створки лифта захлопнулись на последнем Машкином этаже и кабина заскользила вниз.

– Вам не нравятся?

Денис улыбнулся:

– Я бы тогда не стал спрашивать.

– Вы так хорошо меня назвали – Слава. Почему-то никому, кроме вас, это не приходило в голову.

– Я скажу, если вы дадите слово не обижаться.

– Честное слово.

– Мне почему-то кажется, что вы – свой парень.

– Пожалуй. Но не для всех.

– Для всех вы – редкая красавица.

– Ну вот, началось.

– Если вы помните, я спросил про духи.

– Духи из старых запасов. Не модные.

– Я и не собирался бежать за ними в магазин.

– Духи из Парижа, «Ma griffe».

– Я по-французски не понимаю.

– Зачем же переводить название духов? Ведь говорит запах, а не имя.

– Вот-вот.

– Перевод, кстати сказать, неоднозначный. Я перевожу «Царапина», а Со…

– Договаривайте. Слава, почему вы боитесь произнести ее имя?

– С чего вы взяли? Софья – моя давняя подруга. Кстати, я, тем не менее, не знаю, что вас связывает. Хотя между нами почти нет секретов… Так вот Софья переводит…

– Переводила?

– …переводила не «Царапина», а «Мой ноготь». Можно еще сказать «Моя отметина», «Мой почерк», «Мой знак», наконец.

– Не будем тревожить Софью. Она этого не заслужила.

– Да, безусловно. И к разговору я не готова.

– И я тоже.

Денис, не выносивший ни женской, ни мужской косметики, кроме элементарной, не хотел говорить Бориславе, что неожиданно для себя узнал этот, как он думал, единственный, неуловимый аромат – благоухание пополам с дымом. Это был запах серо-голубого свитера, в который обрядила его Софья в день крещения, сказав, что у нее есть и поновее, но этот очень идет к его глазам. Он долго его носил, не стирая, боясь потерять ощущение присутствия Софьи. Потом морская соль съела этот запах, и заношенный до дыр свитер оказался на дне рундука.

Борислава не имела привычки нарушать данное слово. Но слово было взято у нее обманным путем. И Борислава решила завтра же от него освободиться, позвонив Машке.

Они не сели сразу в машину, решили погулять у Патриарших. Безлистые липы не издавали никакого шума. Грохот шел с Садового кольца. Фонари горели через один. На ветвях не было снега, да и настоящей пороши еще не было в этом году. Посреди пруда торчал пустой утиный домик. Возле павильона несколько бомжей подкреплялись, сидя на ящиках. Посредине горел костерок.

– Славная картина, – грустно сказал Денис.

– Почему вы сказали, что вы старый бродяга?

– Потому что вы бы не поняли, если бы я сказал, что я старый бич.

– Я знаю, что бич – это берег.

– Бич – это моряк, который болтается на берегу.

– Это когда его никто не ждет?

– В самую точку. Впрочем, я не сирота. Если откровенно, мать живет в Люберцах. Что касается отца… Он пока не угомонился. Я во многом пошел в него.

– И вы среди ночи поднимете мать?

– Она привыкла. Да и время детское. Кстати, у меня и собственная нора имеется, там же, неподалеку. Мать квартирантов пустила, не надеялась, что я прилечу. И похоже, что я в столице не задержусь…

– Хотите, я отвезу вас к себе на дачу? Это недалеко, в Немчиновке. Бывали там? Там довольно живописный пруд. Дача возле него. По наследству досталась. Старинная, двухэтажная. Раньше я мечтала все лето жить на такой даче: домочадцы, пчелы гудят в жасмине, клубника в медном тазу варится, детишки пенки слизывают с блюдец, клумбы с левкоями, сосны… Господи, как все осточертело, как я себе осточертела…

– Знаете, я рад, что вас встретил, Слава. Мы могли бы быть добрыми приятелями. Вам ведь это нужно?

– Мне иногда надо выговориться. Говорить, говорить, чтобы не сказать главного. Вам я, кажется, все могла бы доверить.

– Кроме того, что я хочу знать.

Время полной откровенности для них явно не наступило. Не сговариваясь, они повернули туда, где стояли ее оливковые «жигули».

Хмель окончательно прошел. Впору было отправиться в злачное место и напиться вдребезги. Денис начал жалеть, что не поехал с Бориславой в Немчиновку. Перевесило желание остаться наедине с собой. Медленно удаляясь от переулка, в котором она жила, Денис искал глазами вывеску какого-нибудь ночного заведения. Ноги сами несли его в сторону от Патриарших. Наконец он пересек давно пребывающий в запустении сквер возле Моссельпрома, спустился по развороченным ступеням в укромный тесный дворик, знакомый ему по юношеским скитаниям. Окно кухни на третьем этаже, в которой была выпита не одна бутылка портвешка, не светилось. В правой створке окна вместо стекла красовался кусок фанеры. Дворик был завален мусором и нечистотами, которые бомжи в поисках поживы выгребали из контейнеров. Денис брезгливо сплюнул в сторону помойки и через сквозную арку вышел на Калашный. Он ускорил шаг, зная, что не найдет здесь то, чего ищет. У японского посольства перешел на другую сторону и нырнул в разбитые ворота возле огромного дома, занимающего бо́льшую часть переулка и фасадом выходящего на бульвар. Сплошной со стороны бульвара, этот дом с проходными внутренними арками и внутренними же укромными двориками,