Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

– Старпом, очнись, – услышал он под ухом голос Машки, – приехали.

Они накупили еды голодающему Петруше. Но Машка остановилась у клетки с волнистыми попугаями, уставилась на сидевшую особняком изумрудную птичку. Денис поймал себя на том, что узнаёт этот нетерпеливый Машкин взгляд. Если бы он потрудился его определить… Но ему почему-то было достаточно того, что и на него она смотрела этими зовущими глазенками.

– Пипида, – произнесла Машка нежно.

– Самка? – спросил Денис.

– Молоденькая, – отозвалась продавщица.

Машка захлопала в ладоши, а Денис отправился в кассу. Ему пришлось туда возвращаться еще раз, потому что Машка, расхрабрившись, захотела прикупить еще и домик, в котором Пипида будет высиживать для Петруши птенцов.

Теперь у них была серьезная общая забота – как бы не заморозить Пипиду. Машка спрятала ящичек с выдвижной пластмассовой решеткой, в который посадили попугаиху, у себя на груди. Выйдя на Смолягу, они поймали такси, мигом доехали до Малой Бронной, промчались дворами к Софьиному дому. С той минуты, когда была куплена Пипида, они все делали в лихорадочной спешке.

Миролюбивый Петруша встретил гостью радушно и суетливо, сразу почувствовав себя самцом. Зато изумрудная самочка забилась в клетку и знакомиться не желала. Петруша попробовал было настаивать, но злая Пипида пустила в ход свой еще не окрепший клюв. Петруша обескураженно ретировался, выбрался на волю, уселся Денису на темя и затвердил свое: «Петр-ру-шша хор-рошший!»

– Ах ты, дрянь желторотая! – сказал Денис про Пипиду.

Машка вздохнула, резонно принимая это на свой счет, подумала упрямо: «Ну и пусть дрянь».

Зазвонил телефон.

– Это Бориска! Не поднимай трубку! – закричала Машка в панике.

Денис пожал плечами.

Больше всего ему теперь хотелось побыть одному. Сказывалась бессонная ночь. Тоска подкатывала к горлу, как тошнота. Говорят, так мучает морская болезнь. Денис качки не боялся, но готов был сочувствовать всем, кого болтает в море.

Мать, наверное, освободила его берлогу. Если не освободила, можно у Натальи перекантоваться. «Пойду к Ошке». Вслух он сказал:

– Со Славой разбирайся сама.

– С каким Славой, – испугалась она так, словно у ее ног разверзлась яма.

– С Бориславой, – поправился Денис. – Она баба славная, ее обижать не надо. Ты ведь первая бросишься к ней в трудную минуту?

Машка предпочла отмолчаться, всем своим видом подтверждая его правоту. Она умела молчать и смотреть красноречиво.

Денис улыбнулся:

– Я сейчас поеду к себе. Отосплюсь. А ты меня жди. Поняла?

Конечно же, она поняла. И донельзя обрадовалась, что ей дается передышка.

Через полчаса он был в Люберцах. Поймал такси на Садовом. Таксист заломил немыслимую сумму, да сам же и сбавил вполовину, хотя Денис не торговался, а только помедлил у раскрытой дверцы, соображая, как лучше вырулить на Старую Рязанку.

Когда расселяли барак, мать и отчим перекочевали в неказистую пятиэтажку, а Денису досталась однокомнатная квартира в двенадцатиэтажном доме в двух шагах от детсада, в который Денис и Ким некогда ходили самостоятельно. Старый барак к садику был еще ближе – почти примыкал к ограде.

Мать, подозревая, что Денис под одной крышей с отчимом проводить свой долгосрочный отпуск не станет и съедет к корейцам, поспешила освободить от квартирантов его жилье. Когда Денис высадился у знакомого подъезда, уже стемнело. Окна не светились. «Наверное, смотрят телевизор», – успокоил себя Денис. Ключей у него не было, а таксиста он опрометчиво отпустил. Ошка с мужем и двумя сыновьями жила в 115-м квартале. С Октябрьского проспекта добираться туда было несподручно, ближе укатить в Москву. Другой родни у Кима в Люберцах не осталось. Подарки для Ошкиного семейства и посылка от Кимки лежат в оставленном у матери багаже.

Чертыхаясь, Денис жал и жал на кнопку звонка. Он уже почти потерял всякую надежду попасть в квартиру, когда у двери раздались шаркающие шаги. «Отчим», – определил Денис. Мать ходила легко в мягких кожаных домашних мокасах. Отчим отворил дверь, а потом уже зажег свет в прихожей. У него был заспанный вид, за версту несло скверным бочковым пивом. Денис хорошо представлял себе, как отчим целый день цедит эту дрянь из пятилитровой пластмассовой канистры, заедая изредка куском раскромсанной на разделочной доске селедки или кольцом лука. Мать, у которой почему-то была единственная деревянная разделочная доска – с ручкой и дыркой в ней, чтобы вешать на гвоздь, – ужасно злилась, когда отчим брал доску. Она брезгливо сбрасывала селедку на тарелку и долго, глотая слезы, скоблила дерево ножом, терла губкой и мыла. Потом, разрезав луковицу, проводила по доске с обеих сторон, чтобы отбить селедочную вонь. Еще раз сполоснув, вытирала насухо и вешала на место. Денис мог поручиться, что доску сработал когда-то его родной отец.

Отчим пропустил его в квартиру и снова завалился у включенного без звука телевизора в темной проходной комнате. Перед этим он сгреб с комода ключи от Денисовой «девятки» и молча вручил пасынку.

– Где мать? – спросил Денис, перед которым забрезжила надежда на возможность плюхнуться в постель, раз отчим, на его счастье, не расположен к разговору.

– Марина у тебя с утра прибирается. Уже и вещи туда заставила меня перегнать. Ты не сомневайся, хата и тачка в порядке.

Денису стало стыдно. Багажа у него было изрядно. Все самое ценное из его квартиры мать тоже, скорей всего, перетащила к себе, не доверяя квартирантам, а теперь пришлось тащить все обратно и поднимать на одиннадцатый этаж.

– Да я бы и сам справился, зачем было хлопотать.

– Слышь, – сказал, не реагируя на извиняющийся тон, отчим, – гаражи тут начальство грозится сносить.

– Что-нибудь придумаю, – равнодушно отозвался Денис.

Гараж был отцовский, кирпичный. Только у него и у одноногого ветерана во всем дворе имелось по гаражу, бок о бок. Неразрывное соседство ветеранского гаража работало лучше любой охранной грамоты.

Разговор был исчерпан. Денис поднялся со стула, на котором сидел, не раздеваясь.

– М-м-м… – протянул отчим в темноте, когда Денис в дверях равнодушно бросил:

– Я пошел.

Выйдя из подъезда, он вырулил неосвещенными задворками к своему дому. Ходу было пять минут. Лифт в доме работал, что было непривычно. Его дверь блестела новой обивкой. У порога, как молодая трава, зеленел резиновый коврик. Денис позвонил. Открыла мать в старых джинсах Дениса, посмотрела усталыми глазами. Он поцеловал ее в щеку. Между ними не было особой нежности, но накопилось много недосказанности и умолчаний. Повзрослев, Денис научился держать себя ровно.

– Есть хочешь? – спросила мать.

Денис знал, что она смертельно обидится, если он откажется. Выбрал компромиссный вариант:

– Давай чаю, а?

Они сели на кухне. Говорить было не о чем. Денис догадывался,