Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

– Не глядя? – удивилась Машка.

– Ты же сама сказала, что мы вроде как родственники?

– Но вчера.

– А что сегодня?

– А кто знает? – Машка вдруг посерьезнела и посмотрела на него так, как смотрела вчера, когда он уходил с Бориславой.

Мина заброшенной родными дрянной девчонки действовала на него безотказно. Он решил, что не будет ее ни о чем распрашивать. Пусть все идет как идет. Теперь ему уже казалось, что если не говорить о Софье, то боль рассосется быстрее. Что случится, если он проведет несколько дней с этой девочкой, иногда пронзительно напоминающей ему Софью? Софью наоборот.

Машке хотелось выбраться из дома. За окном за одну ночь успела прийти зима, первозданно белели крыши, в не успевшие заиндеветь окна заглядывало солнце. Всегда опрятно прибранная при хозяйке квартира Софьи теперь, под этим приглядчивым утренним солнцем, выдавала безалаберную Машку с головой. Пыль, пятна на полу, немытая посуда в мойке, вещи, сдвинутые со своих исконных мест, книги, покинувшие свои аккуратные ряды на полках… Петруша, освобожденный от Софьиного платка Денисом, нервно скакал по клетке, рвался на свободу. О его привычной свободной жизни свидетельствовали отметины засохшего помета, на которые натыкался в квартире даже самый беглый, рассеянно скользящий по ней взгляд. Дениса, казалось, царящий здесь беспорядок нисколько не задевал. «Машку вещи любить не должны, она им чужая и опасная», – подумал Денис, когда она, ненадолго скрывшись в комнате, куда он пока допущен не был, вышла оттуда в темно-зеленых вельветовых бриджах и короткой курточке на молнии.

Они пешком шли в зоомагазин на Старом Арбате. Машка по дороге рассказывала, как однажды утром, в очередной раз разругавшись с матерью, она ушла из дома и поклялась себе никогда не возвращаться. Она пережила ее развод с отцом. Но когда мать привела в дом этого разведенного поэта… О его разводе ходило много сплетен, но мать тут была ни при чем, у нее были свои счеты с Машкиным отцом. Поэт и маман целыми днями сидели дома и поверяли друг другу свои несчастья. Или по очереди сопровождали друг друга в поликлинику. Это их окончательно сблизило.

Было заметно, что Машка старалась быть корректной, даже maman у нее вырвалось лишь разок. Но поэт в ее устах звучало откровенно уничижительно.

Они, как считала Машка, даже брак оформили, чтобы мать могла прикрепиться к знаменитой, только что переехавшей тогда в новое здание писательской поликлинике. Там мать правдами и неправдами оформила себе инвалидность, чтобы найти свое настоящее счастье в статусе писательской жены. Теперь поэт мог сидеть дома, а супруга ездила в издательства, в Литфонд, к машинистке, в аптеки – устраивала его дела. Машку вытряхнули из бывшего отцовского кабинета. Там теперь расположился поэт. Он учил Машку, как жить дальше, из-за него мать тайком куда-то сплавила Машкину болонку – грязноватенькую запущенную собачонку, подаренную Машке отцом. Она невпопад тявкала и даже однажды куснула за пятку известного правозащитника, пришедшего к поэту. Спрашивается, зачем правозащитник снимал свои бахилы? Никто его к этому не принуждал, даже наоборот. И прихожая чистотой не блистала. И Шавка (так звали собачонку) была раздражена, что же ей под нос совать свою дырявую пятку?

– Носок был у него дырявый, – поправилась Машка, – но Шавку мать сплавила не из-за правозащитника.

У поэта оказалась на нее аллергия.

На правозащитника матери было наплевать. У нее начались проблемы более насущные, нежели правозащитное движение. Их писательская контора разваливалась по всем швам, умерла старушка-машинистка, поликлинику хитро приватизировали проходимцы. Выкладывать за лечение астрономические суммы болящие были не готовы. С лечением пришлось частично завязать. Они на время даже на недомогания жаловаться перестали. Мать, стеная, осваивала компьютер.

На Патриарших Машка оказалась случайно, брела куда глаза глядят. Денег не было ни копейки. Она уже посинела от холода, когда вдруг вспомнила про пустующую квартиру. Даже топиться сразу расхотелось, хотя поначалу она поглядывала в сторону пруда. Бр-р… Пруд был грязный, заросший тиной, заваленный всякой дрянью. Ни одной сволочи не придет в голову его почистить…

Машка позвонила к теткиной соседке и вызвалась полить цветы. Та со скрипом дала ключ. Предупредила, что вода – в лейке, на кухонном подоконнике. Из-под крана поливать нельзя, много хлорки. Надо, чтобы вода отстоялась.

– Не забудь потом лейку наполнить! – крикнула вслед соседка, недолюбливавшая Машку.

– Я переночую.

Соседка остановилась в дверях, раздумывая.

– Знаешь, я ведь все равно хотела твоей матери звонить. Я квартиру продаю. Не до цветов мне…

Так Машка водворилась в теткиной квартире. А утром в раскрытой форточке раздалось: «Петр-руш-ша…»

Петрушка залетел на кухню. И они стали жить вместе. Машка позвонила отцу. Он привез корм и клетку. И денег подкинул, как всегда. Когда средства кончались, Машка писала картинки на продажу. Писала как бог на душу положит. Особенно удавались вещи «под Лорансен». А отцовские коллеги говорили, что в ней пробивается что-то свое. Машка не обольщалась. Но в глубине души все же надеялась, что период имитации пройдет.

– У Лорансен тоже был «период пуссикет». Пуссикет – это была ее кошка. А у меня – «петрушанс». Потом у нее были финтифлюшки. И я что-нибудь придумаю.

Машка дипломатично умолчала о том, что сам-то отец ей резонно возражал: «У Лорансен за плечами был художественный лицей Ламартина в Париже, академия… А приятели – не арбатские оболтусы, а Брак и Пикассо».

Денис слушал Машкину болтовню, стараясь отделить зерна от плевел. Софья пряталась за безликим «тетка» и медленно отступала на задний план. Он устал за ней гоняться во сне и наяву. Куда ему себя девать? Впереди уйма пустых дней, отпуск, который он с таким трудом вырвал у Кима, затеявшего очередную авантюру. Денис, похоже, ждал берега, который сам уплывает теперь из-под ног.

На глаза попалась рюмочная. Они с Машкой зашли и выпили на брудершафт. Денис вдруг подумал, что она, пожалуй, слишком молода для него. Молода – для чего? «Решено, я женюсь на ней. Пусть учится, пока я плаваю. Или родит мне ребенка». Еще час назад Денис бы решил, что он спятил. Мысли были так же очевидно абсурдны, как некогда – его побег из подмосковного СИЗО. «Но тогда ведь обошлось?» – «Ну, – ответил он сам себе. – А если бы не было Ошки, дошлой юристки?..» Никто не верил, что все обойдется. Промытарили несколько месяцев, а когда дело закрыли, улетел на Сахалин, где его ждал Ким. А Софья осталась защищать свою диссертацию. Разве мог он предположить, что они никогда не увидятся? Он и мысли такой не допускал, хотя Ким и